В три или сколько там было, четыре часа ночи проезд Художественного театра был, разумеется, пуст. Поэт Аркашка, может быть, хотел, чтобы он был полон, и потому схватил полевой металлический бак для мусора (интересной кубистическо-конструктивистской формы, предмет этот курьезно назывался в те времена «урна». Интересно, так ли серьезно называются мусорные баки сейчас?), выкрашенный в глубокий зеленый, и нанес некоторое количество ударов урной о витрины магазинов и учреждений проезда. Очевидно, желая собрать максимально большое количество собеседников и, может быть, произнести перед ними речь об из рук вон плохом состоянии работы государства с литературной молодежью, Аркадий счел нужным сопроводить каждый удар урны по витрине лозунгом. Лозунги позднее были охарактеризованы как антисоветские. Но, может быть, всякий лозунг, выкрикиваемый в полный голос между тремя и четырьмя часами ночи, воспринимается как антисоветский? Жители рукава проснулись и были возмущены. Каждому бывает неприятно и даже противно, если его будят в момент самых красивых снов, во второй половине ночи. Наиболее активные граждане вызвали стражей порядка. Ночной дозор весело, со скрипом тормозов причалил к бородатому битнику и резво скрутил его, разминая уставшие без ночных приключений члены. Так как скандинавского телосложения бородач и впьяне был не слаб и оказал некоторое сопротивление, его отправили не в камеру предварительного заключения милиции, но прямиком в «Бутырку», знаменитую московскую тюрьму, и бросили (следующее утверждение автор оставляет на совести самого Аркадия Пахомова) в ту именно камеру, где сидел в свое время Владимир Владимирович Маяковский. Может быть, начальник тюрьмы восторженно обожал стихи, может быть, он обладал повышенным чувством юмора, может быть, романтичный Аркадий сам попросился в камеру Маяковского… Возможно также, что, не имея под рукой биографии Владимира Владимировича, Аркадий запамятовал номер камеры?.. Как бы там ни было, смогист-бородач просидел в «Бутырке» три месяца. Ему готовили процесс, и только благодаря заступничеству влиятельной семьи Фадеевых (с сыном покойного писателя — Мишкой — Аркадий, оказывается, дружил) дело в конце концов замяли: всемогущая коррупция, к счастью, возобладала над справедливостью.
Уже глубокой осенью Аркашка появился, веселый, в Москве-городе и увлекательно рассказывал в компаниях о своей отсидке, о камере, параше и других тюремных прелестях. Следует отметить, что, будучи парнем симпатичным, незлым и немножко распиздяем, Аркашка придавал своим тюремным воспоминаниям этакий юмористически-романтический оттенок немрачной экзотики. В противоположность известным мастерам параши и тюряги, он живописал легко и всеми красками, а не единственно черной. Одну и ту же действительность возможно видеть по-разному, читатель. Это банальная, но глубокая истина. Аркашкина тюрьма была похожа на Аркашку, там умудрялись выпить, хохотали и попадали в идиотские ситуации. В Аркашкиной тюрьме даже ебались!
— Наш Союз писателей, а не их, Генрих!
— Ну и посадят нас всех. Вам что, Эдуард, вы одинокий юноша, а у меня — две семьи, двое детей, которые останутся без отца.
Генрих улыбается, но одновременно и серьезен. Эд только что горячо убеждал его в том, что нужно действовать, вырвать власть из рук литературных стариков. Он предложил Генриху развить идею, которую сам же год назад высмеял на последнем сводном заседании семинаров поэзии в ЦДЛ, — идею Шпигова о создании независимого профсоюза писателей. И Генрих, надо же, слово в слово повторил фразу, сказанную тогда Аркадием Акимовичем Штейнбергом: про две семьи и детей. Только у Штейнберга в аргументе фигурировали трое детей. Эд упустил из виду, что Генрих уже не молодежь и ему есть что терять. Смелость, очевидно, уменьшается пропорционально количеству имеющихся детей? Впрочем, юный Шпигов, не имеющий детей вовсе, оставив идею о независимом профсоюзе, успел за прошедший год примкнуть к профсоюзу зависимому и успешно делает карьеру.
Усатый, солидный, Генрих, сжимая хлорвиниловую папочку, стоит у автобусной остановки, ждет, когда подойдет автобус молодого коллеги. Молодой коллега решает попробовать еще раз.
— Да никто нас и пальцем не тронет. Кому мы нужны! Не следует лишь надвигать политических лозунгов. Наша цель — объединить нонконформистов и добиваться творческих прав. Издания независимого журнала, хотя бы ограниченным тиражом. Ведь такое количество творческих людей не вместилось в систему, находится за ее пределами.
— Вы наивный человек, Эдуард… Власти охраняют профсоюзы еще зорче, чем партию, ибо профсоюзы — один из их устоев. Они ведь утверждают, что они — рабочая власть.
— Так вы считаете, что моя идея нереальна?
