– Это только по-русски. По-французски нет.
– Но мы-то все равно будем слышать его по-русски… Ладно, выдохни, милая, всё идёт так, как должно идти. Всё хорошо… Это наша жизнь, и другой уже не будет. Я люблю тебя!
– И я тебя! А знаешь, тебя должно было ранить. И не один раз… Я молила Бога, чтобы тебя ранило. Но ранило так, чтобы ты был целый и без потерь органов, рук и ног. Я знаю, что ты атеист. Но я молила Бога, чтобы он был милостив. Тебя всё равно должно было ранить. И нужно было, чтобы какое-то время ты бы не находился прямо там, где убивают. По-другому ты бы не вернулся. Я всё равно отмолю тебя, слышишь?..
Вера снова поразила своей верой в меня и своим ожесточённо практическим подходом даже к сакральным моментам жизни и смерти, который случается только у женщин, когда им приходится противостоять чуть ли не всему окружающему миру. И откуда она могла всё это знать? Она была со мной, я это знал, я это чувствовал. Эта женщина будет меня ждать, даже если ждать уже будет некого.
Мою горечь и обиду на оба мира, на тот и этот, почувствовали, наверное, все ангелы и доложили наверх своему руководству… Ну, посмотрим, что оно решит.
…Всё так быстро и так сильно у нас с Верой случилось тогда, что мне иногда начинало казаться, что она в моей судьбе была всегда. Вера оказалась той женщиной, в которой я нуждался всю жизнь.
Нет, она не была такой типичной Mockvichka, высокомерное выражение на лице которой застревало навсегда, как и не показывала, что на самом деле она принадлежит своему любимому Парижу, несмотря на то, что прожила всю жизнь в Москве.
Да и я какой, к чёрту, парижанин? Может быть, мне тогда вовсе не хотелось ни в какой Париж, а в тот город, где можно было встретить молодых родителей и мою бабушку. Или себя самого, только молодого. Встретить как-нибудь вечером ребят в подворотне нашего дома, которые не узнают меня и, набравшись наглости, спросят:
– Дядь, а не угостишь сигаретами?
– Рано ещё вам, пацаны, начинать курить, – отвечу я и буду потом долго ходить с разбитой мордой. А также без своего телефона и кошелька…
– Отчего ты так тяжело тогда вздохнула? Ну, в тот день, когда мы с тобой познакомились? – спросил я однажды Веру.
– Я сразу поняла. Поэтому и вздохнула, от безысходности.
– Что поняла?
– Что придётся тебе сразу отдаться. Ты был такой грустный и разбитый. И в то же время очень обаятельный. В тебе был виден мужчина…
Нам обоим казалось, что в наших внезапно схлестнувшихся судьбах до этого никто не смог долго потоптаться и по-настоящему наследить. Потому что в нас самих, как и в этом большом городе, остановилось скрытое ото всех время и сгустилось рассеянное до этого момента пространство. Прошлое было отрезано, а о настоящем и будущем можно было не думать.
Мы любили друг друга днем и ночью, без устали и самоотверженно, до хруста костей и болей в мышцах. Словно у нас обоих это был первый и последний в жизни медовый месяц. Жаркий, ненасытный и всепоглощающий. А каждый день – первый и последний, как у бабочки-однодневки.
А если б она действительно была всегда рядом? Ты бы этого хотел? Подвергать её опасности? Нет, конечно!
В старину воин, возвращаясь домой, мог не сразу прийти к своей семье. Он старался восстановиться. Обычно на природе, наедине с собой. А если чувствовал, что ещё не готов, что может вместе с собой принести войну домой, то мог вообще не вернуться. Сейчас этого никто не делает. И, естественно, женщина всегда чувствует эту войну внутри мужчины, если она там осталась. И тогда это будет уже её собственная война, она тоже станет воевать, отвоёвывая у застрявшей в нём войны своего мужчину.
Прошли дожди, потом вторые. Была южная весна, очень быстро ставшая похожей на лето. Израненная взрывами земля там, где ещё могла, обречённо покрылась свежей травой, корни которой старательно взрыхляли промокшую почву. Затем большое солнце быстро высушило все канавы и окопы, оставив воду только в крупных водоёмах и колодцах.
Бахмут обязательно должен был стать Артёмовском. Это было понятно, и было понятно, что война в городе – это совсем другая война. На этот раз я оказался в ШО, где начальство всегда отправляло штурмовиков на задание, прекрасно понимая, что лучше самих этих штурмовиков обстановку на местах никто не осмыслит, а постоянно меняющуюся на передовой ситуацию и в самом деле точно не знает никто. Поэтому командование ставило задачу, а ушлые штурмены сами всё тщательно обдумывали и принимали решения по выполнению приказа с минимальными потерями в своих рядах.
И здесь ни у кого не возникало коверкающего душу ощущения собственной неполноценности, когда отовсюду тебе по рации и вживую кричали, что ты дебил, сюда не лезь, беги туда, вылезай оттуда, бери это и неси то…