Наверное, поэтому потерь здесь было немного меньше, чем в других ШО, но городские бои на войне считались самыми тяжёлыми и сами по себе предполагали большое количество потерь. Любая техника в городе – лёгкая цель для противотанковых расчётов противника и их наблюдателей. Поэтому в Бахмуте к линии боевого соприкосновения вело множество пеших едва приметных троп, которые превращались в вены и артерии, питавшие все подразделения боеприпасами и провизией, по ним на передовые позиции постоянно затекали самые героические группы эвакуации, необходимые, словно тромбоциты и эритроциты крови. Они же старались эвакуировать всех «двухсотых» и «трёхсотых» в безопасные места. Работа велась круглосуточно, и случайных людей в этих группах не было. Конечно, противник понимал, что в «Вагнере» всё держалось на штурмовиках и этих группах эвакуации. Поэтому снайперы ВСУ охотились не только на командиров штурмовиков, но и часто специально отслеживали группы эвакуации.
Командир группы эвакуации, которая работала с нами, с позывным «Губан» до этого служил в группе обнуления. Оказывается, раньше была такая спецгруппа в службе безопасности «Вагнера», но потом её расформировали в связи с нехваткой штурмов на передке и изменением методов наказания провинившихся. Губан тоже был из зеков, он обнулял трусов, дезертиров и предателей и перевёлся из группы обнуления ещё до её расформирования после того, как ему пришлось обнулить своего лагерного кореша, с которым вместе просидел на зоне шесть лет. Того поймали за пьянку на передке.
Губан был здоровенным, почти двухметровым дядькой с огромной силой в руках, и у него было наполовину обожжено лицо ещё с лагеря, а из-за полученного на войне ранения не полностью смыкались губы, оставляя на лице страшный оскал. Когда он улыбался, становилось ещё страшнее. И если тебе довелось увидеть это лицо впервые, кровь могла мгновенно застыть в жилах. Представьте себе ужас тех, кому в последнюю минуту перед своим расстрелом довелось увидеть это улыбающееся лицо. Наверное, их можно было уже не расстреливать – всё равно умрут.
В группе эвакуации потери были не меньше, чем у штурмов, но Губан был сколь беспощаден столь и бесстрашен. Теперь он хотел спасти и вытащить с передка как можно больше душ – так он называл всех «трёхсотых», и таким образом хотел как бы оправдаться перед Богом, в которого он крепко уверовал здесь на войне. Огромная силища позволяла ему таскать раненых сразу по двое. Медицинские навыки он тоже применял умело. В группе он сумел наладить железную дисциплину, и все, кто приходил к нему на замену выбывших по ранению или смерти, сразу же слушались его приказов беспрекословно. А сам он был каким-то неубиваемым и заговорённым. Зачастую требовалось его личное участие в эвакуации, и он бесстрашно вытаскивал бойцов из самых сложных мест. Быстро доставленные им и его группой души были бесконечно благодарны этому уродливому великану и молили за него Бога.
Все штурма тоже жили с постоянным ощущением боли великих потерь своих собратьев. На каждое отбитое отрядами «Вагнера» здание противник неизменно обрушивал град снарядов таким образом, что строения и дома «разбирались» до основания. Поэтому, чтобы выжить, нужно было «уходить под землю», в подвалы. Вот в одном из таких подвалов я чуть и не остался навсегда.
…Когда ты идёшь впереди, то весь превращаешься в слух, а глаза пожирают эту тёмную траву и ветки редких кустов, на которые натыкаешься в темноте. Ты стараешься услышать шорох, стук, разговор, ну или щелчок предохранителя. Помню, я тогда шëл, а точнее крался, и напряжение во мне нарастало. Нужно было по ранней темноте ещё не взошедшего солнца преодолеть триста с небольшим метров до вражеской линии окопов, которые уходили прямо в дома ещё не до конца разрушенного чужой и нашей артой частного сектора.
К тому времени я воевал уже целую неделю в отделении Ручника. За это время я успел побывать в двух мощных накатах в составе взвода и снова обрёл былую уверенность в правильности того, что делаю. Меня снова бесили нацистские шильдики и татушки на трупах убитых врагов, бесила их вороватая наглость уходить от прямого боя, в котором можно было напрямую постреляться.