Так, значит, еще пару шагов, вода уже по грудь, выходим из грудничковой зоны во взрослые воды. Теперь можно и поплыть. Доплыть до глубокой части он может. По-собачьи, барахтаясь, еле-еле преодолевает эти метры. Уже устал. Отлично! Есть, есть гарантии!
Вот теперь, теперь достаточно глубоко, уже нет сил барахтаться, теряется равновесие, как хорошо, что он не умеет плавать. Крис задирает голову, над головой черное небо и звезды какие-то мелкие на нем, некрасивые, не жалко, ничего не жалко оставлять, ни куцые звезды, ни Лору с ее новыми розовыми волосами и новой жизнью, никакого больше инстаграма, никакого больше вообще ничего, хватит!
Крис перестает барахтаться, расслабляет уставшее тело и уходит под воду.
Крис расслабляет уставшее тело и уходит под воду, но вода-то никуда не уходит, она ему по подбородок. Он стоит на цыпочках, прекрасно ощущая кроссовками дно.
Крис делает пару шагов вглубь, но глуби нет. Становится только мельче. Влево? Вправо? Теперь опять по подбородок. Крис мечется по кругу, пытаясь потерять из-под ног дно, но вместо этого замечает стоящий на бортике треугольный знак. На нем краснеют цифры 1.70.
Крис вдруг понял, что замерз. Холод быстро выбил из головы забродивший там на жаре алкоголь. Зачем-то поплелся, перебирая кроссовками по дну и слегка подпрыгивая в водной невесомости, в сторону подводной лампы.
Замер прямо над, и руки окрасились в фиолетовый. Было красиво. Он смотрел на свои длинные кривоватые пальцы и думал о том, что нельзя быть таким идиотом.
Крис подогнул колени и зачем-то опустился под воду. Моргнул два раза в лиловую хлорку бассейна, и вернулся на поверхность. Правое ухо немедленно заложило.
Крис запрыгал на левой ноге, отталкиваясь от кафельного дна, затряс головой – ничего. Запрокинул голову вверх, и тут с глухим хлопком ухо отпустило.
Это внутренний голос, обретя, вдруг, давно утерянную полноту, подал Крису мягкий пасс плавным движением кистей.
Над бассейном в глубоком болгарском небе ярко сияли звезды.
Почему-то все пропустили момент, когда Русский купил последний дом по улице Росица. Баба Йорданка, соседка из предпоследнего дома по улице Росица, все ломала голову, как так произошло. Дом 22, на самом краю улицы, стоял закрытым с середины нулевых. Когда-то она хорошо знала его владельцев, семейство бездетных старичков Стоевых, но Стоевы умерли в девяностых, дом переходил от одного наследника к другому, потом его продали каким-то третьим, совсем не связанным с семьей людям, а те в него так никогда и не въехали. Те люди жили, вроде бы, в Софии, баба Йорданка видела их раз или два за десять лет, попыталась было как-то по-соседски завязать разговор, но столичные с ней особо разговаривать не захотели, вежливо ответили на пару вопросов, и уехали.
А теперь вот дом продали Русскому, и он тихо, ни с кем не познакомившись, не поздоровавшись, въехал, да и зажил. Сначала баба Йорданка заметила свет в окошке, думала, софиянцы вспомнили про свой дом, приехали в порядок его привести – хоть он и стоял без жильцов, а был, все же, живой, из дерева и камня, и как все живое нуждался в заботе. За домом давно никто не приглядывал. Может, он и гнить уже изнутри начал, кто ж знает.
Но свет в окошке оказался вестником прибытия нового хозяина. Переезд Русского легко было пропустить – никаких грузовиков, никаких уже с утра пьяных грузчиков, вытаскивающих кремовый диван прямо в весенние грязи, никакого шума. Он приехал налегке. Приехал, включил свет и начал жить.
Баба Йорданка впервые увидела нового соседа на третий день после того, как в окнах снова зажегся свет. Она курила у себя в саду, сидя на скамейке под айвовым деревом – в самом своем любимом месте. Ее участок от соседского отделял совершенно номинальный забор – погнувшаяся под тяжестью многих зимних снегов металлическая сетка. Сосед появился на крыльце дома внезапно – вынес из дома стул, и устроился на нем – тоже покурить. Он был молодой, лет тридцать пять, не больше, в джинсах и сером свитере, без куртки. Сама Йорданка куталась в три слоя – кофта, еще одна кофта и непродуваемая куртка-штормовка, которую в том году привез из Англии сын. Было начало марта, и хотя вся зимняя хмурь уже оттаяла и потекла, воздух был сырым и холодным.
– Здравей! – помахала рукой баба Йорданка.
Мужчина дернулся, не ожидал. Йорданка помахала еще раз. Тот неловко махнул в ответ.
– Как се казваш? – крикнула она ему.
– Извините, я не говорю по-болгарски, – замявшись ответил мужчина.
– А-а-а-а, значит, русский! – баба Йорданка в школе была отличницей, а потом долгие годы работала в приморском туризме. Русский она помнила хорошо. – Как зовут?
– Андрей.
– А я Йорданка!
