Тело бабы Йорданки было к ней относительно милосердно. Никогда не сидевшая на диетах, не толстая и не худая, крепкая, она дошла до пожилых лет в хорошем здоровье. Иногда, особенно в сырую погоду, болели суставы и голова тяжелела на смену погоды, но, в целом, особенно в сравнении с вечно разваливающимися как невесты Франкенштейна соседками, тело было к ней милосердно и не предавало.
Пока пеклась баница, баба Йорданка переоделась – из домашнего спортивного костюма в джинсы и шерстяной свитер, расчесала свое когда-то густое, а сейчас заметно поредевшее каре и даже накрасила губы приличной пыльно-розовой помадой, купленной месяц назад в одну из вылазок во Врацу. Она сама не знала, зачем. Деревенская жизнь сильно отличалась от городской, здесь зайти к соседу со свежей выпечкой было совершенно нормальным делом, но это же был Русский, у них так, вроде бы, было не принято. Культурные различия не могли остановить Йорданкино любопытство, но, по крайней мере, придали ему более цивилизованную форму.
Йорданка дождалась одиннадцати – ее сын был типичной совой, в детстве разбудить его в школу было практически невозможно, а по выходным он вообще спал до часу-двух. Покойный Светльо, как и она, был жаворонком, но после нескольких лет бесплодных попыток переучить сына, они оба плюнули, и прочно выучили, что бывают люди, для которых утро никогда не доброе, поэтому легче их просто оставить в покое и дать добрать нужный организму до– и послеполуденный сон.
Она выложила баницу на деревянную разделочную доску, накрыла полотенцем, и отправилась в гости к Русскому. На ее стук долго никто не открывал, потом где-то в глубине дома послышалось шевеление, зашкрябало отдвигаемым стулом или креслом, зашаркали по полу шаги.
Русский открыл дверь. На нем был тот же свитер, что и вчера, те же джинсы, только видно было, что он плохо спал – под глазами были темные, куда-то в нездоровый фиолет круги. Он, вообще, выглядел не очень – худой, как будто кем-то где-то забытый, как будто долго лежал на каком-то заброшенном складе, а сейчас, волею судеб, впервые вылез на свет Божий.
– Да? – в его голосе была хрипота только что проснувшегося человека. Неужели так и спал, в одежде?
– Доброе утро, Андрей, – улыбнулась Йорданка. – Надеюсь, я тебя не разбудила?
– Нет, нет, что вы, – быстро промямлил мужчина. Было видно, что врет, разбудила. Но, по крайней мере, вежливый.
– Я тут приготовила баницу, знаешь, что такое баница? Принесла тебе на завтрак. Тут в селе магазин небольшой – так, если молоко кончится, купишь, а вот за большими покупками надо ездить во Врацу. Я в субботу поеду, если хочешь, присоединяйся.
– Спасибо.
«Спасибо» прозвучало неопределенно. «Спасибо, да»? Или «Спасибо, я как-нибудь сам»?
– А баница свежая, я сыр, когда не ленюсь, на ферме у Груйчо беру, козий сирене не люблю, очень уж козлом воняет, а вот коровий у него отлично получается.
Она протянула Русскому доску с баницей, тот взял кусок, медленно откусил, пожевал.
– Вкусно, спасибо.
Они замерли на крыльце – медленно жующий Русский и баба Йорданка с тяжелой разделочной доской-подносом. Он дожевал, явно хотел взять второй кусок, но стеснялся.
– Знаешь, я тебе оставлю баницу, хорошо? Ты только приехал, готовить, наверное, пока не хочешь. Пусть будет. У тебя холодильник-то работает?
– Да. Спасибо.
Русский неуверенно взял у Йорданки разделочную доску, да так и замер с ней в руках.
– Доску, если хочешь, вечером занеси. Или я завтра сама зайду. Да?
– Хорошо. Спасибо.
– Ну, тогда, до свидания, Андрей. Если вдруг что надо будет, ты заходи. Стучи, не стесняйся.
Йорданка постояла еще пару секунд, вдруг Русский все же сообразит пригласить ее внутрь, но тот так и стоял молча как приклеенный, смотря куда-то поверх Йорданкиной головы.
– Ну и черт с ним, – думала баба Йорданка, закуривая сигарету по пути с соседского участка к своей айве. Ей было обидно, что не получилось проникнуть в дом, глянуть хоть глазком на то, как обустроился немногословный сосед, но она не сдавалась.
То, что никакую доску он сам ей не принесет, было понятно. Но это значило, что у Йорданки будет повод зайти к нему на следующий день, а там, авось, тот догадается и чаем угостить. Болгары чай пили редко, но Йорданка знала, что русские пьют его литрами и гостям предлагают в первую очередь.
– Может, действительно, убийца какой? – подумала она, туша бычок о стенки алюминиевой банки.
Хотя, вряд ли. Больно уж он хилый был, этот Русский. На такого дунешь, сломается. И глаза у него были не убийцы, а, скорее, жертвы. Очень усталые глаза.
***
Баба Йорданка сама не заметила, как пропустила момент, в который стала бабой. То есть, момент был как раз очевиден – рождение в далекой Англии первого внука, но вот когда точно окружающие начали звать ее не просто Йорданкой… Может, дело было в Светльо – он мечтал о внуках, и как только, всего за пару лет до смерти, получил весточку о рождении первого, гордо стал прибавил к имени статус – Дядо Светльо. Ну и ее, видимо, стали называть бабой за компанию. А потом и сама она привыкла, и начала представляться молодежи «бабой».
