– Ну, молочка не молочка, а выглядит он, знаешь, так, как будто неделю голодал. Олигарх, ага, конечно. Испеку ему завтра козунак если яиц хватит, продолжу его знакомство с болгарской кухней. Так, глядишь, прикормится, поразговорчивее станет.
– Ох, не хватает тебе, Йорданка, мужика, – поддела ее Биляна. – Все накормить кого-то тянет.
– Скажешь тоже, мужика. Мужиков мне точно больше не надо, мне вон этих двоих, – Йорданка кивнула на развалившихся на кушетке и сладко сопящих друг другу в животы котов, – с головой хватает. Внуков мне не хватает, вот чего.
– И не говори, – вздохнула Биляна. – Мне Слави обещал маленького на лето привезти, но не знаю, отпустит ли эта его Урсула. Такая она непостоянная, тьфу ты. Испанка, одно слово. Вот ветер в голове куда-то подул, все, передумала. Еще раз подул, что-то третье вдруг сообразила. А Слави ни с кем ссориться не хочет, все, значит, обещает.
Разговор тут же перетек в благодатное русло обсуждения плохих невесток, разлили потихоньку вторую бутылочку вина. Открыв холодильник, чтобы подрезать на тарелку сыра и колбас, Йорданка отметила, что яиц, вроде бы, на завтра хватает.
***
Назавтра был козунак – сладкая сдобная булка, еще через день тиквенник, потом толумбички – продолговатые кусочки теста в сахарном сиропе, вслед за ними шла оставшаяся со времен турецкой оккупации баклава, а за ней крем-карамел. Менялись вкусности в руках бабы Йорданки, но не реакция Русского. Он открывал дверь, говорил спасибо за вчерашнее – было вкусно, и спасибо за сегодняшнее, брал угощенье и не приглашал ее внутрь. Правда, на четвертый день – день толумбичек, Йорданке не пришлось напоминать ему вернуть вчерашнюю тару. Русский, видимо, заранее выносил Йорданкину посуду куда-то в прихожую, и там она ждала своего часа, за шесть дней окончательно установившегося в маленький ритуал. Каждый день в одиннадцать.
Йорданка могла бы, конечно, дать волю своему любопытству, надавить на Русского, заболтать его, просочиться вместе с потоком слов внутрь – это она как человек, проживший большую часть жизни при соц-бюрократии, прекрасно умела, но это того не стоило. На шестой день, отнеся ему очередной с утра приготовленный десерт, она даже подумала, что если вдруг в их маленькой свежеустановленной рутине что-то изменится, она не будет этому рада – Русский держал в себе тайну, а тайны, как известно, хороши только нераскрытыми.
А изменилось все на седьмой день. С утра Йорданка, покопавшись в интернете, разнообразия ради испекла настоящую русскую кулебяку с капустой – может, это и было тем, что изменило привычный ход вещей. Когда она, одной рукой придерживая поднос с дымящейся, только что из духовки, нарезанной на ровные квадраты кулебякой, постучала в дверь соседа, никто не ответил. За дверью было тихо, совсем тихо. Никто не двигал креслом, не шаркал к двери, даже не шевелился.
Баба Йорданка постояла так с полминуты, потом застучала сильнее, начала звать: «Андрей! Андрей! Сосед!». Никто не отозвался. Саданув, на всякий случай, еще раз по двери, она попробовала ручку – и та поддалась. Ее это не удивило – цыган в деревне почти не было, да и те были свои, знакомые, красть особо было нечего, все жили примерно одинаково, так что двери часто оставляли незапертыми.
Йорданка вошла в прихожую. По левую руку от нее у самой двери стояла деревянная скамеечка, на ней Русский, готовясь к ее приходу, оставлял посуду с предыдущего дня. Снаружи было пасмурно, накрапывал дождь, поэтому внутри было темно, сумрачно. Йорданка примерно помнила расположение комнат, никакой существенной перестройки со времен старичков Стоевых здесь не было. Она прошла по узенькому коридору, направо туалет и ванная, впереди гостиная. Ремонт так и остался с девяностых, обои отходили на стыках, деревянный пол скрипел под ее ногами. Единственное, что сделали нового промежуточные хозяева – вставили пластиковые окна, а так, казалось, дом в последний раз вдохнул где– то в девяностых, задержал дыхание, да так с тех пор и не выдохнул.
Баба Йорданка не закричала, когда увидела Русского лежащим на давно не мытом полу в гостиной. Он был даже не белого, какого-то серого, как половая тряпка, цвета. Рядом с ним валялась чашка, на полу остывало пятно пролитого чая.
– Только бы не холодный. Господи, только бы не холодный, – про себя попросила Йорданка. Самым страшным в уходе Светльо были эти первые минуты, когда он – свой, родной, ежедневный, а уже холодный.
Йорданка подошла поближе, присела рядом с Русским на корточки. Внимательно посмотрела на его тощую грудь под клетчатой рубашкой. Ткань пошевелилась. Дышит, слава Богу, дышит.
Она сразу позвонила в Скорую. Машина должна была приехать из Врацы, езды там было всего двадцать минут, и диспетчер строгим голосом сказала не трогать Русского до приезда бригады. Она нарушила этот наказ – села рядом на пол – от сиденья на корточках заболели колени, – и взяла Русского за руку. Рука у него была сухая и теплая.
***
