Чохов молча достал кошелек и отсчитал Мишке денег.
– Задаток, – сказал он и тут же быстро добавил: – Будет звон по округе – еще получите…
Чохов замялся на секунду, но пересилил себя и добавил:
– Ты… это… Если переманивать будут, сначала мне скажи.
Мишка гордо кивнул.
– А вообще надолго к нам? – в голосе мастера звучало почти заискивание.
– Не знаю, – небрежно пожал плечами Миша. – Но не волнуйтесь! Будем уходить – на прощанье такой розыгрыш устроим, что колокол, который вы отольете, будет жить вечно!
Вторая неделя, проведенная в пушечной мастерской, была для Мишки сплошным удовольствием. Лежал он, правда, не на диване, а на тюке с соломой, и непрерывно излагал гениальные идеи.
Он придумывал или вспоминал десятки розыгрышей и страшных историй. На одном только Гоголе – спасибо русице! – сюжетов десять родил: про черта, ворующего луну; про мужика, что ел без помощи рук; про страшного Вия, которому веки надо было поднимать… А уж сколько идей подкинул Голливуд!
Маша, когда у нее от математики сворачивались мозги, присоединялась к творческому процессу.
– Хватит про ужасы, давай про любовь сочинять, – потребовала она. – Про любовь людям больше всего нравится.
Мишка скривился, его фантазия требовала сражений, фантастических чудовищ и небывалых чудес.
– Про любовь… – сказал Мишка, глядя на прилетевшую к окну белую голубку.
– Да! – Маша решила проявить твердость. – Твоя прощальная байка должна быть про любовь!
– Почему прощальная? – нахмурился Мишка. – Мы ж только начали!
Ему нравилась такая работа. Лежишь, пургу несешь, а тебе за это еще и платят.
– Ты какой-нибудь секрет в колокольном литье нашел? Магию?
Мишка непроизвольно сморщился:
– Да какую магию? Одно горелое сало…
– Вот именно. А у меня от математики уже голова трещит. Так что давай выбираться отсюда.
– Давай, – вынужден был согласиться Мишка. – Но прощальная байка будет…
– …про любовь! – отрубила Маша. – И не спорь!
Мишка как раз собирался спорить, но Маша вдруг зажмурилась и шепотом сказала:
– Мишка, я такое придумала!..История, придуманная Машей, требовала тщательной проработки и подготовки. Миша вошел в раж и требовал от Маши написанного текста «пьесы» и ежедневных репетиций. С каждым днем отбиваться от него становилось все сложнее.
– Ты забудешь слова! – ворчал он.
– Я буду импровизировать, – отбивалась Маша.
– Вот этого я и боюсь, – огорчился Мишка.
Отдельная проблема, которая очень тревожила Машу, заключалась в месте реализации идеи. Почему-то ей очень хотелось найти ту церквушку, возле которой сгорбленная слепая старушка так точно предсказала ее судьбу. И вообще, наследницы Прасковьи каждый раз привечали путешественников во времени, помогали, как могли. Но аккуратненькую «церкву» обнаружить так и не удалось. Похоже, она не пережила многочисленных московских пожаров.
Зато возле другой церкви – каменной, с золоченными куполами – состоялась встреча, которая помогла определиться с местом «премьеры». Маша просто шла мимо, когда одна из нищенок, что толпились на паперти, вдруг схватила ее за руку:
– Маша-Маша-Машенька! – забормотала она на одной ноте. – А где ж братец твой? Где твой суженый-нареченый? Ступать тебе с ним под венец, да попасть на погост… Смертушка тебя возьмет, да не удержит…
Нищенка говорила все тише, и Маше пришлось напрягаться, чтобы рассышать хотя бы отдельные слова: «Братец… дальше идти… давно ждала…». Зато голоса за спиной слышала отчетливо:
– Фрося-юродивая грядущее речет!
– И что сказала?
– Помрет, говорит, девка скоро…
– Типун тебе на язык, два под язык! Не удержит смерть…
– Да замуж она пойдет! За брата!
А юродивая вдруг наклонилась к самому уху Маши и внятно произнесла:
– Тут-тут-тут! Самое место тут!
Отстранилась и подмигнула – и выглядела при этом совсем не сумасшедшей, а просто лукавой и веселой.
