На всякий случай, он еще раз пересчитал построившихся.
Все были на месте. Не было только рыжего Иегуды Мочульского.
– Я ведь говорил, что он сбежит, – сказал Голем, не скрывая злорадства.
– Будем надеяться, что ты окажешься не прав, – Шломо еще раз посмотрел на северо-запад, туда, где к небесам поднималась черная туча дыма. Потом он повернулся к своему маленькому отряду и скомандовал:
– Вперед.
Наверное, в другое время эта картина показалась бы ему забавной: он с Големом и Коллинзом Руфом, каждый на своем осле, и шесть ослов, обремененных тяжестью девяти седоков – так что получалось, что каждый нес по два седока, не считая одного порожнего осла, на котором должен был ехать Йегуда Мочульский. Он наверное удивлялся, что ему позволено бегать налегке, и все потому, что из-за какого-то глупого суеверия никто не захотел на него садиться.
– Если осел окажется без своего хозяина, то его место займет Смерть и каждый, кто на него сядет, умрет, – сказал Авигдор Луц и добавил, пожимая плечами. – Так говорят.
– Надеюсь, что пророки ничего особенного не предсказывали по этому поводу, – усмехнулся Шломо Нахельман, вполголоса обращаясь к Голему. – Ты не в курсе?
– Я в курсе, что они предсказывали, будто Машиах придет на белом коне, который будет больше и ярче, чем Млечный путь, – ответил Голем, неплохо поднаторевший в последнее время в изучении еврейских и христианских апокрифов.
– Ну, это мы как-нибудь переживем, – сказал Йешуа-Эмануэль и засмеялся. Было не слишком понятно, над чем он, собственно говоря, смеется, но Голему показалось, что радость переполняла его и просилась наружу, как мед, переполнивший соты.
До намеченной ими цели было чуть больше полумили. Когда они подошли к ней, то восход было еще далеко, но легкая заря на востоке уже дала о себе знать. Деревня стояла в миле от железной дороги, в разломе известковой горы, которая надежно защищала ее от осенних и зимних ветров. Она была небольшая, всего в три дома, но зато один из них, самый ближний, был двухэтажный. Когда они подошли, в домах, похоже, еще спали. Нахельман остановился и поднял руку, останавливая остальных.
История началась.
Она не требовала ни оваций, ни одобрений, ни прочувственных слов или весомых доказательств, – ничего, что могло бы сделать ее более понятной и более человечной, чем она была на самом деле.
История началась.
Она началась легким стуком ослиных копыт по белому известняку дороги, отражением бледного неба в окнах чужого дома, негромкими переговорами спешившихся людей, привязыванием животных за стеной разрушенного каменного сарая, щелканьем затворов, разглядыванием домов, хрустом песка под ногами и прочими мелочами, на которые обычно никто никогда не обращает большего внимания, но из которых, собственно говоря, и состоит плоть Истории, ее живая, чувствующая, созидающая плоть.
Не слезая с осла и не опуская руки, Шломо продолжал прислушиваться. При этом стоявший рядом Голем, пожалуй, мог поклясться, что он прислушивается не к тому, что творилось снаружи, а к тому, что творилось в его собственном сердце и в его собственной душе. И еще Голем мог поклясться, что то, к чему Шломо прислушивался сейчас, кажется, недвусмысленно давало понять, что что-то явно шло совсем не так, как следовало по плану, но в чем именно заключалось это «не так», сказать пока еще было трудно.
И все же история началась.
Правда, она началась уже без прежней радости, которая захватила и не отпускала его с самого утра, а теперь вдруг испарилась, словно это не она переполняла его всего лишь каких-нибудь десять минут назад, обещая вечную радость и исполнение всех желаний.
Потом он услышал смех.
Далекий, хриплый, холодный.
Чужой.
Не знающий ни пощады, ни снисхождения.
Смех, дающий понять, что что-то важное свершается сейчас прямо здесь, на виду у всех. И несмотря на то, что никто, похоже, ничего не замечал, это «что-то» заставило его на мгновение похолодеть. Потом, пересилив свой страх, Шломо махнул рукой в сторону двухэтажного дома:
– Четверо сюда, по трое – туда. Если не будут открывать, ломайте двери, бейте стекла, поджигайте мусор. С Богом.
Собственный голос показался ему совершенно чужим, – бесцветным, далеким, мертвым. Словно все, что происходило сейчас – происходило на сцене, на которую каждый выходил, чтобы прочитать свою роль, а потом отправиться домой, к настоящей, невыдуманной жизни.
Впрочем, много раз повторенное, отрывистое и негромкое «с Богом», вернуло его к действительности.
