На вопрос, нельзя ли было все-таки с ними договориться, Орухий Вигилянский только засмеялся и махнул рукой. Вслед за ним засмеялись и остальные.
На вопрос, сколько людей было убито, Михаэль Брянцовер вздохнул и сказал «да уж чего там, почитай все».
Наконец, на вопрос, были ли там дети и женщины, Авигдор-цирюльник сказал, пожав плечами, «да ведь разве разберешь в такой темнотище-то».
Потом разговор как-то сразу затих и Голем увидел, как из дома показался Шломо Нахельман. Он был бледен и шел спотыкаясь. Пройдя несколько шагов, он вдруг остановился, затем быстро отвернулся и присел. Его вырвало.
– Господи, Боже, – сказал Голем. – Да что же это?
Доставая платок, он побежал к стоявшему на коленях Шломо.
Тот встал. Снова согнулся. Потом опять опустился на колени. Его рвало. Конвульсии сотрясали его тело.
Голем дал ему платок и потрепал по плечу.
– Черт возьми, Шломо, – сказал он, дотрагиваясь до его плеча. – Зачем тебя туда понесло?
Он снял с пояса фляжку с водой и протянул ее Нахельману.
Тот пробормотал что-то вроде благодарности и, пополоскав рот, вернул флягу Голему. Голова его теперь откинулась назад.
Потом вытер глаза, высморкался и сказал:
– Зачем? Зачем? Зачем?
– Ничего, ничего, – сказал Голем. – Ничего. Это бывает. Не обращай внимания.
Какая-то, еще неясная перемена произошла с ним за последние полчаса. Как будто Небеса вдруг переложили на его плечи всю ту ответственность, которая прежде была только на плечах Шломо, и он пытался теперь изо всех сил приноровиться к этому новому положению, чтобы никого не обидеть и не задеть.
– Мы убили ни в чем не виноватых, – продолжал между тем Шломо хриплым, срывающимся голосом. – Зачем? Зачем? Зачем?
– Ну, будет, будет, – Голем помог ему подняться и придерживал его, чтобы тот не упал. – Пошли, пошли…
– Зачем? Зачем? – продолжал твердить Шломо, едва передвигая ноги. – Разве мы этого хотели?
– Это война, Шломо, – Голем подыскивал нужные слова. – А на войне все случается на самом деле. По-настоящему. Кровь. Грязь. Предательство. Боль. Смерть.
– Да, – кивнул Шломо. – Я понимаю. Легче всего свалить все на войну. Но тогда объясни мне, зачем же было убивать этих невинных?.. Ты видел? Видел?
Плечи его снова затряслись.
– Это война, – повторил Голем, с отвращением слыша свой голос. – Это война, Шломо. А на войне, как известно, виноваты все без исключений.
– Неправда, неправда, – сказал Шломо, вновь останавливаясь и вытирая платком лоб и глаза. – Мы пришли сюда не за этим! Или ты забыл? Подумай, как я теперь буду смотреть им в глаза?
Потом он снова заплакал. Голем видел, как текут его слезы, оставляя светлые следы на грязных щеках и не знал, что следует делать. Затем он сказал, чувствуя, что может сделать свой голос властным, жестким или холодным – таким, который будут слушать и будут ему подчиняться:
– Черт возьми, Шломо! Разве они в чем-нибудь виноваты? Да если бы не они, мы бы сейчас, может, валялись с тобой в этой чертовой яме и ждали, когда нас засыплют землей.
– Да, – сказал Шломо, размазывая по лицу слезы. – Возможно. Но может быть, это было бы лучше.
Немного помедлив, Голем ответил:
– Ты говоришь так, потому что смерть пока еще не стояла у тебя за спиной и не поджаривала тебе пятки.
Голос его на этот раз был тверд и холоден.
– Я говорю так, потому что Бог оставил нас, – ответил Шломо без всякого выражения.
И верно. Похоже, сказанное было правдой. Всевышний оставил его, и теперь все внутри него вопило о том, что Бог уже не прячется в тени и не делает вид, что Он далеко, теперь Он исчез на самом деле, не оставив после себя никаких знаков, никаких советов, никаких указаний и рекомендаций. А это означало, что теперь вся та ответственность, которую несли сами Небеса, была теперь целиком переложена на плечи Шломо. Возможно – подумал он с кривой усмешкой, вдруг пробежавшей по его губам – затем, чтобы он, наконец, узнал – какова же она на самом деле, эта чертова ответственность, которую не мог бы разделить с ним ни один когда-либо живущий.
И вместе с тем Шломо знал и еще кое-что, чего не знали и о чем не догадывались остальные. Знал, что все случившееся сегодня уже не было Божественной акцией, открывающей дверь в будущее всем, кто этого пожелает. Теперь это была для каждого сидящего здесь на песке только встреча с собственной судьбой, – та самая встреча, которая была всего лишь твоим частным делом, не интересовавшим никого, кроме одного тебя, и суть которой заключалась в той бесконечной тяжбе с навсегда ушедшим Богом, которая тянулась со времен Каина и Авеля и, похоже, ни в коем случае не собиралась заканчиваться.
От этой мысли становилось поначалу зябко и неуютно. Так, словно тебе поручили что-то очень важное, а ты взял – и все испортил. И теперь не знал, как это исправить.
Впрочем, почти сразу он услышал голос Голема, который, похоже, по-своему ответил на его сомнения и разочарования.
Голос, который обращался не к нему, а ко всем присутствующим, которые все еще сидели на песке и опасались смотреть в сторону Шломо, тоже опустившегося на песок возле стены сарая и спрятавшего лицо в ладони.
