Оказывается, все залы и переходы подземного военного музея оборудованы камерами видеонаблюдения, которых я, гуляя по ним, ни разу не заметил. Впрочем, я и не мог этого сделать, так как даже не знаю, как они выглядят. Так вот, одна из таких камер, расположенная в отрезанной обвалом части зала «Подводных сил Черноморского флота», уцелела и продолжала работать, передавая видеосигнал на пульт охраны подземного комплекса. По этой и другим работающим камерам вызванные работницами музея спасатели и узнали, что, во-первых — нас там двое, во-вторых — мы живы, и, в-третьих — до нас уже пытаются добраться непрофессиональные спасательницы. И поспешили скорее на помощь к маме и двум нашим соседкам, откапывающим руками и магией, как думали женщины, только меня одного. Позже этой записью соседки с мамой и поделились. Ну, а она уже перезалила её на мой ком.
А интересно наблюдать за собой со стороны. Даже не предполагал, что я так глупо выгляжу при знакомстве с симпатичными представительницами противоположного пола. Надо будет выяснить потом, чего такого смешного я ляпнул, что вначале девчонка, а потом даже земля затряслись от хохота.
А вот этих своих выражений, ярко и красочно описывающих моё отношение к происходящему после возвращения сознания, я что-то не припоминаю. Наверное, сотрясение на меня так сильно повлияло. Хорошо, что запись эту я начал смотреть уже после завтрака и ухода мамы Маши, замучившей меня расспросами о моём здоровье. И прозвучавшие в тиши палаты вербальные экспрессивные конструкции в моём исполнении она не слышала. Впрочем, я чуть не стукнул по голове рукой, но, вовремя вспомнив о её состоянии, сумел от этого удержаться — она ещё до меня видела и слышала эту запись. Всё-таки мозги мои после тряски точно в норму прийти ещё не успели.
Посетившая меня во время утреннего обхода врачиха не на много меньше мамы Маши интересовалась моим самочувствием. Полюбовавшись моими зрачками и посветив в них фонариком, поколов иголкой и постучав молоточком по рукам и ногам, она заставила проделать несколько непонятных упражнений, задала кучу вопросов, начиная от даты и дня недели и заканчивая математическими задачками и событиями в стране, на часть из которых я честно не смог ответить. Ну не знаю я современные пословицы и поговорки, и совсем не слежу за новостями ни взрослой, ни молодёжной жизни. Они мне просто не интересны.
Что-то про меня решив, докторша, как мама Маша и говорила, предписала мне полный покой, ограничила меня в передвижениях даже по палате, выписала какие-то таблетки на случай головной боли или бессонницы и, пожелав скорейшего выздоровления, оставила меня в том самом покое. Чему я только обрадовался.
И все эти одиннадцать дней я, по мере своих скромных сил и ангельского терпения, как мог старался выполнять своё обещание, данное маме Маше. Я почти не вставал с кровати. Ну первые два дня — точно. Те же два дня перемещался по палате, в столовую и в обратном направлении медленно и плавно, аки белый лебедь, благо и рубаха моя больничная своим цветом и фасоном способствовала такому моему воображению. Я честно старался поменьше вертеть головой, забросил все физические упражнения. Зато дорвался до чтения и музыки, хоть местная целительница этого не рекомендовала. Но ведь и не запрещала! Эти занятия были поначалу единственными моими развлечениями, спасавшими от скуки и круглосуточного ничегонеделания. Да ещё дыхательная гимнастка, о которой я ни на миг не забывал.
Периодически моё безделье разбавляли визиты мамы Маши и двух наших пансионатных соседок. Мама Маша, помня о моём недетском аппетите, приходила каждый день, принося с собой в дополнение к столовскому продуктовому пайку разные вкусности, бывало, что и не по одному разу. А соседки, проведав меня первый раз вместе с мамой, потом чередовались, завалив мою тумбочку витаминами в виде персиков, дынь, винограда и других полезных, сочных и вкусных ягод и фруктов.
Я, как примерный мальчик, под заботливым и удовлетворённым взглядом мамы Маши каждый раз говорил женщинам спасибо за проявляемую обо мне заботу, не забыв первым делом поблагодарить всех за приложенные для моего спасения усилия. Заодно разобрался, наконец-то, с их именами. Ту, что посветлее, звали Анастасия, а ту, что потемнее — Наталья. А то даже неудобно было — они ещё в первый день по приезду в пансионат представились, но я, в предвкушении встречи с морской волной имена эти услышал и запомнил, а вот какое имя какой даме принадлежит, словно той же морской водой из головы вымыло. И переспрашивать потом было неудобно.
