Но «nothing’s gonna change my world»[85], и такой расклад меня не устроит.
Мы шли вдоль берега к мосту Голден Гейт… Все дороги ведут к мосту. Дойдя до пляжа, сняли обувь. Сонный залив приветствовал нас мягкими, тихими волнами, пряча и открывая большие камни, увязшие в песке. Горы были усыпаны маленькими золотыми огоньками как расшитое винтажное платье на какой-нибудь красотке времен Фицджеральда.
Господи, какие места пропадают зря. Вокруг совершенно никого нет.
На город опустился туман, и полная луна освещала весь берег приятным тусклым светом. Под мостом плывет красный кораблик и гудит куда-то в темноту. За мостом его уже станет не видно. Одинокий кораблик в густой ночи.
– У вас есть дети?
– Нет. Я не хочу детей. Да теперь мы и не можем их завести.
– Почему?
– Ей вырезали матку. Слишком большая была вероятность заболеть раком. Так сказали врачи. И мы не стали рисковать.
В моей голове это прозвучало ужасно, но, может, я просто недопоняла его объяснение. Ведь все-таки английский не мой родной язык.
– Да нам и не до детей. Она настоящая рок-звезда балета. У нее своя школа. Она преподает.
– Больше не танцует?
– Нет. Но она путешествует по всему миру, ставит танцы в разных труппах. Я тоже на гастролях три месяца в году.
Мне стало интересно, как выглядит знаменитая танцовщица, что позволяет своему мужчине гулять под луной со мной.
– Это почти как я по времени. На три-четыре месяца раз в год я всегда куда-то уезжаю…
– Ну да. Только мне не удается, как тебе, посмотреть города. Отель, концерт, ужин, отель, самолет.
Даррен постелил на землю свой черный плащ, и мы сели. Интересно, о чем мечтают музыканты?
– Какая у тебя мечта, Даррен?
– Я каждый день живу своей мечтой.
– Ну, хорошо, а если бы в мире было возможно абсолютно все, то какой бы тогда была твоя мечта?
– Чтобы люди сделали серьезный шаг в эволюции и перестали вести себя как козлы. Хотя на это может потребоваться много времени.
– Ничего себе, как самоотреченно.
– А у тебя?
– Если бы все на свете было возможно?
– Да.
– О-о-о! Ну, я бы начала с того, что завела бы себе огромного пегаса. С розовой гривой и большущими крыльями. Я бы на нем летала по миру. Он был бы моим лучшим другом и жил бы вечно.
– Это жестоко. Ты ведь умрешь. А он что, будет по тебе страдать?
– Это верно. Я об этом не подумала. Ну, тогда чтобы он умер со мной в один день. А еще я хочу возвращаться в любой момент прошлого. Как в свое собственное тело, так и туда, где меня никогда не было. Чтобы я могла творить, что хочу, без влияния на настоящее.
– Ты потрясающая девочка, Даша.
– Перестань, – я помолчала с минуту. – Я не умею принимать комплименты.
– А стоило бы.
Мне вдруг стало грустно. Я вспомнила, что его кто-то любит и ждет дома. А меня нет.
Он достал трубу и стал играть мою любимую песню «Moonriver». Красивый музыкант, босиком, в галстуке и пиджаке, на фоне Золотых Ворот играет на золотой трубе. И только мы с луной тому свидетели. Эта картина застыла в моих глазах почтовой открыткой в закоулках моей памяти с подписью «из Сан-Франциско с любовью». Наверное, это была самая красивая тоска в моей жизни. По человеческому одиночеству. Ведь ни один человек не станет учить «Moonriver» Генри Манчини, если он не одинок.
На следующий день я написала свою самую любимую заметку:
