А сам никогда не садился, расхаживал по кабинету за спиной своего студента. Сначала это дико раздражало Старикова, хотелось воскликнуть голосом Тима Рота из старого фильма Вуди Аллена: «За спиной не стоять!» Потом Илья попривык, а теперь уже совершенно не обращал внимания на броуновское движение позади него, даже если Шестак останавливался совсем рядом и от его дыхания шевелились волосы на макушке. Илье и в голову не приходило возмущаться нарушением границ личного пространства или подозревать преподавателя в липких мыслишках, ведь его и самого до того дурманила музыка, что он переставал ощущать геометрию реальности, расстояние и размеры предметов и тел. Имела значение только гармония звуков, которую они вместе создавали и могли подарить миру…
Будучи тонким психологом, Шестак не делал этому студенту замечаний, только задавал вопросы:
– Слушай, а если попробовать сместить здесь акцент?
И Стариков пробовал без возражений. А стоило надавить на него, как Илья обижался, спорил, мог и дверью хлопнуть, как было еще в музыкальной школе, когда у него сменилась учительница: не разобравшись в характере мальчика, она стала привычно командовать им на повышенных тонах. Собрав ноты, Илья ушел с урока и от души хлопнул бы дверью, но в кабинете музыки она была покрыта мягкой обивкой для лучшей звукоизоляции. Он не вернулся бы, если б учительница не прибежала к нему домой и вместе с бабушкой, рассасывающей валидол, не уговорила Илью продолжить занятия. На кону была честь школы, которую некому было отстаивать, кроме Старикова…
Каким-то чудом Алексей Витальевич сразу уловил пульсирующую в рукастом студенте гордость и понял, как бережно нужно обращаться с юношей, который сам показался ему произведением искусства. Хоть черты лица его не были рафинированно-утонченными, и даже правильными их трудно было назвать – нос слегка вздернут, нижняя челюсть чуть выдается вперед, вокруг светлых глаз ранняя сетка морщин (в его-то возрасте!), – но все это на удивление поэтично сочеталось с солнечным светом отброшенных назад волос, и образ складывался такой гармоничный, что трудно было отвести взгляд. Но все это не стоило бы ровным счетом ничего, если б парень не играл как бог…
«Выпущу Старикова, и с чистой совестью можно уходить на пенсию», – часто говорил себе Алексей Витальевич, хотя ему еще не было и шестидесяти и предстояло выпустить еще, по крайней мере, пару поколений студентов. У него и сейчас были другие ученики, но только успехи Ильи оправдывали десятилетия его собственного служения музыке.
Шестак всегда знал, что ему не стать пианистом даже второго ряда – руки не те… Зато у него довольно рано открылся талант интуитивно угадывать, какую неожиданную окраску в произведении, известном всем и каждому, может найти тот или иной его исполнитель, тогда еще приятель по классу в Центральной музыкальной школе – знаменитой ЦМШ. Это всегда обескураживало и восхищало искушенных слушателей. Другим Шестак не рассказывал, как это происходит, опасаясь недоверия, ведь музыка виделась ему цветными волнами, и он без труда понимал, как сделать мелодию ярче. Наверное, такое же зрение было у Скрябина – праотца цветомузыки…
При поступлении в Гнесинку учитель Алексея похлопотал за него, убедив членов комиссии, что к ним придет учиться потенциальный преподаватель Академии. Шестаку устроили нечто вроде проверки, и он ее выдержал успешно. Вскоре к нему стали обращаться за помощью даже профессора, причем часто их подопечные соперничали между собой… Он старался помочь всем, но не каждый ученик мог передать его находку.
Илья Стариков был способен на все.
Но вот сегодня он явно не был настроен на работу, которая в их случае становилась сотворчеством. Илья ерзал на винтовом стульчике, вздыхал и бросал на преподавателя виноватые взгляды.
– Ты не заболел? – не выдержал Алексей Витальевич.
Они сразу договорились, что педагог будет обращаться к ученику на «ты» – Илья сам попросил об этом. Чуть позже, узнав, что парень рано потерял родителей, Шестак понял: таким образом Илья пытается компенсировать недостаток родственного общения. Ему мучительно не хватало взрослых людей, которых он мог считать абсолютно своими. И педагог порадовался, что сразу пошел навстречу, еще не догадываясь об истинной причине такой просьбы.
Мотнув головой, Илья криво усмехнулся:
– Я в порядке… Алексей Витальевич, а вы знали Родиона Сергеевича Трусова?
– Трусова? Конечно, знал. Давно никто не произносил его фамилию…
– Почему? Все избегают разговоров о нем?
– Не то чтобы… Просто все уже обсудили не один раз.
– А что именно говорили? Наверняка же кто-то что-то знал! Или догадывался.
– Возможно. А почему ты спрашиваешь о нем?
Илья пожал плечами:
– Случайно услышал, что был у нас такой препод… Что он бесследно пропал и его так и не нашли. А дело закрыли…
– Значит, закрыли? Признаться, я не вникал в ход расследования… Сыщики потеряли надежду?
– Я не знаю. Похоже на то! Может, этот Трусов просто сбежал куда-то?
