– Что ж, как я и сказал, вы обе должны бросить это дело. Немедленно.
Я лишь киваю. Не могу обещать ему ничего, потому что знаю: мимо этого конкретного выхода мы давным-давно проскочили. Может быть, этого выхода никогда и не было; может быть, в ту секунду, когда я появилась у пруда, в ту секунду, когда этот человек увидел меня, он решил начать против меня войну. Я не знаю.
Но знаю, что он идет за мной. Вот только не знаю, что он сделает и насколько плохо это будет. Он пообещал, что у меня будет выбор.
Нужно просто сделать правильный выбор и не вовлекать больше никого. Надеюсь.
Больницы я ненавижу еще сильнее, чем леса. Ненавижу валяться с капельницами в венах, и, как ни странно, мне страшно согнуть руку – а вдруг игла выпадет? Мне снятся кошмары, совершенно жуткие, но я никак не могу проснуться.
Когда наконец снова открываю глаза, папа сидит рядом, а на заднем плане маячит Престер. Если мы о чем-то и разговариваем, все исчезает в мутном тумане, куда я опять проваливаюсь. Папа держит меня за руку, я чувствую тепло его ладони – словно обещание. Я испытываю смутное, неоформленное желание сказать ему о ребенке, но не успеваю последовать этому желанию, прежде чем ускользаю в сон без сновидений.
Когда я просыпаюсь снова, их уже нет. Вместо этого в палате находится кто-то посторонний; он ставит огромный букет цветов на подоконник напротив моей кровати. В тусклом свете я вижу лишь расплывчатый силуэт и моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд на этом мужчине – почему-то я уверена, что это мужчина. Белый, с коротко стриженными волосами, одет во что-то вроде форменного комбинезона, на голове бейсболка. Я спрашиваю:
– Кто их прислал?
– Не знаю, мэм, – отвечает он. – Мое дело – доставить. Там есть карточка; может, на ней написано.
Я оглядываюсь на дверь и на офицера ноксвиллской полиции, который держит ее открытой. Его лицо выражает усталое нетерпение.
– Все, приятель, иди уже, дай ей отдохнуть. Тебе пора.
Курьер кивает и наполовину оборачивается ко мне, потом говорит:
– Надеюсь, вы скоро поправитесь.
Когда я моргаю снова, он уже исчезает, дверь закрыта, и я наполовину уверена, что мне померещилось… если б не букет, по-прежнему стоящий на подоконнике. Взрыв красок в бесцветной в остальном палате.
Я снова засыпаю, а когда просыпаюсь, за окном уже совсем темно. Приходит медсестра, меняет пакеты в капельницах, проверяет мое состояние. Мне нужно помочиться, и она помогает мне дотащиться с капельницами до туалета, а потом благополучно вернуться обратно в постель. Я чувствую себя довольно неплохо, с учетом всего случившегося. Лучше, чем я ожидала. Я так и говорю медсестре.
– К утру у вас все будет болеть, – отвечает она. – Большинство лекарств вам уже отменяют, но скажите, если почувствуете себя совсем плохо, ладно?.. Ах да, к вам только что пришел посетитель. Уже очень поздно, обычно мы в такое время никого не пускаем, но он утверждает, что он ваш бойфренд.
– Хавьер? – Я делаю усилие, чтобы сесть. – Не могли бы вы пропустить его? Пожалуйста…
Когда дверь открывается, до меня с запозданием доходит, что это на самом деле может быть вовсе не Хавьер, а тот человек, который подстроил мне аварию и теперь пришел докончить дело, и я открываю рот, чтобы позвать стоящего за дверью копа… но просто судорожно втягиваю воздух. Из глаз моих катятся жаркие слезы облегчения при виде Хавьера – он действительно здесь, он бросается ко мне от дверей. Потом осторожно обнимает меня. Я утыкаюсь носом в основание его шеи и делаю глубокий вдох. Чувствую его запах – мятное мыло, кожа, пот, легкий запах пороха. Хави все еще одет в форму резервиста. Объятие переходит в поцелуй, и это наполняет меня теплом и самым идеальным в мире ощущением покоя.
Я делаю вдох, возобновляя поцелуй, и мне кажется, что Хавьер тоже ощущает этот покой. Мы не прерываемся долго, долго, пока в бок мне не впивается колючая боль. Я вздрагиваю. Тогда Хавьер опускает меня обратно на подушки и придвигает кресло, чтобы сесть и держать меня за руку.
– Я так рад, что ты в порядке, – говорит он. – Ты же в порядке, верно?
– Да. И с ребенком тоже все хорошо. – Впечатления от прошедшего дня остались смутные и размытые – включая визит Гвен, Сэма и детей. Я едва запомнила присутствие папы и Престера, но знаю, что они были здесь. Однако понимание того, что с моим ребенком все хорошо, остается совершенно отчетливым и прекрасным. Как и любовь в глазах Хавьера. – Врачи проводили исследования. Все будет в порядке.
Но даже говоря это, я знаю, что это не так – если только я не позабочусь, чтобы все действительно было в порядке. Теперь, когда мое состояние стабилизировалось, я ощущаю злость. Тот безымянный водитель хотел причинить мне вред и этим поставил под угрозу моего ребенка; меня трясет от ярости.
Хавьер, пытаясь сдержать слезы, целует мою ладонь, стараясь не потревожить трубки капельницы. Он тоже сердит, но скрывает это лучше.
– Держу пари, тебе невыносимо лежать здесь.
– Никаких пари. Я и так едва удерживаюсь, чтобы не вырвать эти иглы и не удрать через окно.
