– Ты потеряла много крови, к тому же твоя палата на третьем этаже, так что это не вариант. – Он улыбается, и это так прекрасно, что у меня перехватывает дыхание. – Оставайся со мной, здесь. Ладно?
– Ладно, – отвечаю я, потому что не могу не согласиться с ним, когда он так улыбается. Это мощное колдовство. – Как прошли сборы? Где ты был?
Я никогда не спрашиваю об этом заранее, потому что Хавьер не должен рассказывать. Но теперь он вернулся.
– Мы были в море, на корабле, – говорит Хави. – Чтобы вернуться домой, я поймал попутную «птичку». Меня высадили на авиабазе в Миллингтоне, там я арендовал машину и приехал сюда. Извини, что заявился к тебе так поздно.
С корабля в море – и сюда?
– Ты не поздно, малыш. Ты пришел именно тогда, когда был мне нужен.
Я прикладываю руку к его щеке. Он целует мою ладонь.
– Хорошо же тебя обкололи, если ты говоришь мне такие вещи и тем более называешь меня малышом.
– Наверное.
Я чувствую себя как следует проутюженной – теплой и без единой складки.
– Насколько все серьезно?
– Черепно-мозговая травма от удара, сотрясение, могло быть хуже, – докладываю я. – Порезы и синяки. Одно сломанное ребро, но его как следует зафиксировали. Я говорила о том, что с ребенком все в порядке?
– Говорила. Значит, по сути, нужно выправить вмятины и заново покрасить, и ты будешь как новенькая, – говорит Хави. – Вот только я хотел бы, чтобы ты отправилась домой и некоторое время ни во что не влипала. Ты ведь знаешь это, Кец?
– Знаю.
– За кем ты гналась, черт возьми?
– Откуда ты знаешь, что я за кем-то гналась? – Он лишь бросает на меня взгляд, и я не могу не улыбнуться. – За плохим парнем. Думаю, по-настоящему плохим. Но сейчас трудно сказать точно. Расследовать это дело – все равно что сражаться с туманом.
– Ты не будешь сражаться с туманом. Ты останешься дома, пока туман не рассеется.
– Ты такой милый, когда принимаешься кого-то защищать.
– Кец…
– Ты останешься со мной на ночь, или ты слишком устал?
– Это кресло раскладывается, – отвечает он. – Я никуда не уйду, пока тебя не выпишут,
Я понятия не имею, но чувствую, что должна была проголодаться.
– Если на десерт будет пудинг, то он – мне, а если фруктовый салат – то весь тебе.
– Договорились. Я попрошу принести.
Снова уплываю в дрему и просыпаюсь от того, что передо мной ставят поднос. Хавьер открывает блюда, точно официант, ожидающий чаевых в 30 процентов.
– Мадам, ваш очень поздний ужин в этот вечер состоит из стейка по-солсберийски – предположительно, – каких-то овощей, холодного чая, фруктового салата и пудинга. Мы оба выиграли. Но ты выиграла меньше, потому что должна съесть этот стейк по черт-знает-каковски.
– Я ничего не должна, мистер. – Я понимаю, что не голодна, просто хочу спать. Но Хави качает головой и начинает резать мясо, пригрозив, что накормит меня с ложечки, словно капризного ребенка, поэтому я беру вилку и начинаю есть сама. Стейк остыл, да и до того уже был невкусный. Мы оба быстро переходим к десерту, и уж его-то смакуем не торопясь.
– Поздравляю, – говорит Хави. – Это намного хуже, чем морпеховская жратва, а это само по себе о чем-то говорит, потому что армия марширует посредством желудка, но морпехи не маршируют, а потому и не едят как следует.
Он лжет, но это тоже нормально. Мы обсуждаем, что посмотреть – я выбираю сериал «Проект Подиум», вопреки возражениям Хавьера, – а потом сидим в удовлетворенном молчании, пока я не засыпаю. Снова.
Примерно в три часа ночи просыпаюсь опять; выплываю из темноты только потому, что слышу, как разговаривает Хави. Я знаю этот тон – Хавьер недоволен, и это мгновенно выдергивает меня из мутной дремы. У двери комнаты стоят двое, и Хавьер противостоит им, говоря:
– Нет, приходите позже, сейчас ей нужно отдыхать…
– Я проснулась, – сообщаю я ему, нашариваю переключатель и щелкаю им, чтобы трансформировать кровать для полусидячего положения. Потом включаю в комнате свет и моргаю от яркого сияния ламп. – Кто там?
– Престер, – говорит Хави и отходит назад, чтобы смутные тени, маячащие в коридоре, могли войти. – И какой-то тип, которого я не знаю.
Второй визитер оказывается белым мужчиной со светлыми волосами. Я не знаю его, но его манера держаться мне знакома. Нет сомнений – он из полиции. Одет в брюки цвета хаки и белую рубашку, словно какой-нибудь проповедник, бродящий от дома к дому; поверх рубашки наброшена простая темно-синяя ветровка на «молнии». Под ветровкой я вижу очертания наплечной кобуры, на поясе у него поблескивает жетон.
– Мэм, – произносит он, – я Рэндалл Хайдт из ТБР.
Не потрудившись продезинфицировать руки, он направляется прямо ко мне, и я поднимаю ладонь, указывая ему, чтобы он держался на расстоянии. Не знаю, то ли мой жест действует на него, то ли тот факт, что Хавьер заступает ему дорогу.
