Темнота. Всепоглощающая и холодная темнота окутывала её. Казалось, что этот мрак проник во все щели её души, опутывая каждую мысль, каждое воспоминание. И в этой зловещей тишине, словно луч света, пробивающийся сквозь тучи, возник он — звонкий, искрящийся детский смех. И этот смех настолько яркий, что способен разогнать ту тьму, что так долго и тщательно цеплялась за Син своими крючковатыми пальцами. Он вел её, как путеводная звезда в ночном небе, разгоняя холод и прокладывая путь сквозь мрачный лабиринт.
Длинный коридор казался бесконечным. Тусклое, мерцающее сияние свечей, вставленных в ниши вдоль стен, лишь подчеркивало его бесконечность, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени, что то и дело принимали причудливые и пугающие формы. Шаг за шагом, Син двигалась вперед, минуя одну тяжелую, дубовую дверь за другой, на которых виднелись тусклые, едва различимые узоры и сколы. И вот она остановилась — рука замерла, повиснув в воздухе перед одной из приоткрытых дверец. Аккуратно заглянув внутрь, прищурив глаза, чтобы лучше разглядеть происходящее за дверью, она открыла ее пошире, всматриваясь. Дверь предательски скрипнула, отчего Син поморщилась, но похоже, что никто этого не заметил. Она стояла в проходе, переминаясь с ноги на ногу, словно невидимка, которой не существовало вовсе.
В комнате было трое: двое взрослых и ребенок. И в этих до боли знакомых призрачных силуэтах угадывались ее родители. Они беззаботно играли с ребенком, что звонко и заливисто смеялся, прыгая вокруг женщины. Посмотрев внимательнее, она отшатнулась, узнав в ребенке саму себя.
Мама нежно гладила дочку по черным, как смоль, волосам, подавая ей одну за другой игрушки, тепло улыбаясь. Отец, подперев рукой щеку, умилительно наблюдал за женой и дочкой, попивая чай из сервизной кружки с цветочным узором, на котором были изображены маленькие, синие незабудки. И вот опять меж ребер предательски заныло сердце, скованное тоской. Они выглядели счастливыми и беззаботными, ровно такими же, какими их запомнила Син.
Мамины каштановые волосы, густые и блестящие, были аккуратно собраны в пучок на затылке, а выбившиеся пряди непокорно ниспадали прямо на лицо. Она то и дело сдувала их, но они продолжали лезть в серые глаза женщины. Мамины глаза. Как давно она их не видела и как же сильно она скучала по ним, по ее нежному голосу, что успокаивал сердце и душу. Мягким рукам, что заплетали ей косы перед сном, нежно перебирая пряди, и рассказывая сказки на ночь. По ее голосу, желающему спокойной ночи, такому родному и убаюкивающему. По ее запаху. Родному материнскому запаху. Будь ее воля, Син бы заперлась в шкафу с маминой одеждой, уткнулась в подол одного из платьев, болтающихся на вешалке, и завыла белугой. Но все что она могла — безмолвно открывать и закрывать рот, словно рыба, выброшенная на берег, пытаясь сказать что-то.
Отец. Джонатан молча улыбался, наблюдая за увлеченный игрой дочери с женой. Его холодные голубые глаза каждый раз наполнялись теплом глядя на Син. Теплом, которое он так бережно преподносил ей, бесценным даром от любящего отца. Отец делал все возможное, чтобы его дочь была счастлива. Он не так часто проводил с ней время, но каждое мгновение отчетливо отпечаталось в памяти Син. Она помнила, как отец, возвращаясь домой, приносил ей новые игрушки и кружил малышку на руках, подкидывая её к потолку, от чего у маленькой Син захватывало дух, а звонкий смех разливался по всему дому. Но это было давно. Сейчас бы отец удивился, какой большой выросла Син, и как сильно была на него похожа — такая же серьезная, и с такими же, полными тоски, голубыми глазами.
Образы родителей постепенно размывались, сливаясь со стенами. Син тряхнула головой, посмотрев по сторонам и вышла, аккуратно прикрыв за собой скрипучую дверь. В коридоре заметно потемнело, свечи почти догорели. В груди расползалось пакостное предчувствие. Чуть дальше по коридору раздавались встревоженные голоса родителей. Тихой поступью Син кралась к плотно закрытой двери, словно хищник.
Аккуратно положив на нее ладони, она осторожно прислонила к ней ухо, тщательно вслушиваясь в разговор. Отец, явно встревоженный, говорил на повышенных тонах, и, судя по шагам, нервно ходил из стороны в сторону. Мама тихо успокаивала его, но ее голос казался ещё более встревоженным.
— Как мы можем… — начала Амелия, но ее грубо перебил Джонатан.
— У нас не остаётся другого выбора, нужно запечатать проклятье.
— Я прекрасно это знаю! — вспылила Амелия. — Но Корнелиус найдет лазейку! Ты же знаешь это!
— Довольно, Амелия… Все уже решено. — отрезал отец уставшим голосом.