Старик вернулся за свой массивный дубовый стол, открывая книгу ровно на том месте, где он закончил своё чтение. Парень еще несколько секунд наблюдал за действиями старика, затем молча вышел за дверь и остановился, еще раз взглянув на пузырёк. Семя сомнения постепенно прорастало в его голове, а на душе начинали скрести кошки. В этом было что-то неправильное. Определенно. Но приказ есть приказ. Или это была лишь просьба, — думает Дэй, убирая склянку во внутренний карман пиджака. Сейчас его ждёт еще кипа бумажной волокиты, но вряд ли он сможет выбросить эти мысли из своей головы и спокойно работать. Спустившись по ступенькам, парень вернулся в свой кабинет, плотно закрыв дверь.
— Произошло что? — тон Элая переплетался с недовольством, то ли обращённым к отцу, то ли к Дэю. — Отец… — парень не успевает договорить, Оскар поднимает вверх ладонь, отсекая дальнейшие предположения сына.
Злоба постепенно вскипает где-то в грудине, от чего Элай сильно стискивает челюсть.
— Ступай, тебя ждут дела и работа, — безразличным тоном говорит Оскар.
Элай начинает о чем-то догадываться, и это совсем не нравится Оскару. Вряд ли понравится и Артуру, поэтому он решает держать сына на расстоянии от всего этого, ведь эмоции в любой момент могут взять верх над парнем. Оскар понимает это. Элай уходит, сжимая кулаки до побелевших костяшек, направляясь на очередное поручение Эшелона.
Очередная ночь. Очередной скулёж Син во сне. Очередные кошмары. Она ворочается из стороны в сторону, то и дело скидывая с себя одеяло, покрываясь мурашками от холода. Пот проступает на бледной коже. Она бежит, бежит всё усерднее, но словно не двигается с места вовсе, пока Корнелиус нагоняет её. Он хватает её своей цепкой хваткой, больно оттягивая за волосы, оголяя шею девушки. Она обмякает в его руках, как безвольная марионетка. Его рука с длинными и безобразными ногтями проводит по её шее, заставляя зажмуриться, сползая всё ниже, останавливаясь на месте, где бьётся сердце. Он быстрым движением разрывает её плоть, вынимая еще бьющийся орган. Син с ужасом смотрит на это, словно со стороны. Корнелиус хищно слизывает кровь, стекающую по его предплечью и так же хищно облизывается. Син снова в ужасе вскакивает посреди ночи, ощупывая грудь. Но она в своей комнате, в полной темноте, совершенно одна и её сердце на месте.
Дом Брундуса, с его покосившимися стенами и провисшей крышей, все так же тонул в снегах, а свинцовое небо над головой всё так же отказывалось пропускать солнечные лучи. Занятие со стариком проходило вполне спокойно, с предыдущим уж точно не сравнится. Он лишь искоса, как хищная птица, поглядывал на Син, не понимая, что же в ней изменилось с их прошлой встречи. Син замечала эти взгляды из-под его мохнатых и тяжёлых бровей, но предпочитала не обращать внимания на странного старика, и больше углубляться в задания, данные ей. Обучение тёмной магии давалось ей куда легче зельеварения, на котором раз за разом ничего не получалось, кроме вонючей кашицы и пары разбитых склянок. «Ну и ладно», — думала Син, упрямо поджимая губы, ведь тёмные искусства вызывали в ней куда больше эмоций, нежели возня с кучей склянок и непонятных высушенных ингредиентов. Лишь одно «но», словно заноза, мешало постигать ей необъятные просторы этого предмета — её странное и неконтролируемое жжение в области грудной клетки. Руки то и дело не слушались, выпуская ярко-красные искры.
— Паралитикус, — старик словно смаковал каждое слово, — как и странгулацо — являются частью тёмной магии, — он выдержал многозначительную паузу, — Одно тебя парализует, сковывая каждую мышцу, а другое заставляет биться в конвульсиях удушья, — старик расплылся в пугающей улыбке, ударяясь в воспоминания. — Помню, пришёл ко мне светловолосый юнец, примерно твоего возраста. Всё просил обучить его, рассказать побольше, ну я и обучил, на свою голову, — старик развёл руки в стороны, его металлический протез издал громкий скрип, — Дал ему ту самую книгу, что и тебе давал, полную знаний, опьяняющих разум. Да вот только разум его не выдержал, да и свихнулся тот, чего уж. Эх, — вздохнул старик. — Я отчётливо помню день, когда Корнелиус перестал быть тем Корнелиусом, которого все знали, — его голос стал грустным, почти печальным.