– Также хочу обратить внимание всех присутствующих, – сказал Вислотский, – что только у Варвары Фирсовны представители московской полиции не поинтересовались, где она была в момент убийства Анны Сергеевны Белецкой с двух часов ночи до пяти минут третьего после приёма.
Этот камень предназначался Смоловому, полковник свирепо задышал, но не проронил ни слова, ведь сказанное графом было правдой. Допрос барышни Мелех, проведённый после обнаружения трупа Лукаса Грина, прошёл не по обычному плану, и местонахождение Вари на момент первого убийства осталось невыясненным.
– Дабы исправить это досадное упущение, – Николай Алексеевич заговорил мягко, как мог, – Варвара Фирсовна, ответьте, где вы были?
Варя молчала, слёзы катились по щекам, а в горле стоял ком. Она не собиралась оправдываться. Неожиданно заговорила Елизавета Антоновна:
– Ах, я же видела Варвару тогда, она поднималась по лестнице вперёд меня и зашла в свою комнату. Она меня не заметила и подтвердить бы не смогла, вот я и не упомянула об этом.
– Получается, что, не дождавшись окончания приёма, вы обе его покинули? – ещё раз уточнил граф у Лизы.
– Именно так, – ответила Добронравова.
– А значит, Варвара Фирсовна имеет алиби на момент первого преступления.
Повисшую тишину нарушил Смоловой:
– Пусть так, и эти двое невиновны, но кто же тогда, по-вашему, совершил эти преступления? У вас осталось чуть больше десяти минут…
– Убийца тот, – медленнее, чтобы все присутствующие смогли поспеть за его мыслями, продолжил граф, – кто в пятницу до начала приёма нашёл недостающую вязальную спицу. Вероятно, в тот момент он ещё не думал об убийстве, хотя зерно преступления уже зрело в его голове. Далее скажу, что на пятничном вечере что-то случилось, что-то мелкое, незначительное, на что никто из гостей не обратил внимания, но убийца обратил. Сильные чувства помутили его разум, и в этот момент он принял решение убить княгиню. Тогда он, воспользовавшись тем, что имеет возможность свободно передвигаться по всему дому, не вызывая ни у кого подозрения, проник в комнату Елизаветы Антоновны и, выкрав у неё одну из спиц, спрятал её в вещах Анны Сергеевны, определённой им на роль душегуба. В самом конце вечера, когда гости уже разошлись, убийца устроил так, что княгиня осталась одна, и нанёс ей смертельный удар спицей в шею…
В напряжённом молчании все взгляды были прикованы к тонкому лицу графа; в этот миг его хромота перестала для них существовать, только абсолютное превосходство его ума над умами всех собравшихся.
– Убийца тот, – голос графа теперь звучал грозно, – кому на следующий день садовник Грин передал найденную им в оранжерее спицу. Это дало шанс предложить полиции нового подозреваемого – Петра. А Лукаса Грина пришлось убрать с дороги, чтобы он не смог раскрыть личность истинного преступника.
– Так кто же он? Кто же этот убийца? Не томите, граф, прошу, – слабо шевеля губами, прошептала княгиня, вновь умоляюще протянув к Вислотскому худые морщинистые руки.
Взгляд зелёных глаз вскользь пробежался по тревожным лицам и застыл, вонзившись как копьё в одну фигуру. С этого момента Николая Алексеевича больше не заботило мнение других о его недуге, быть в центре внимания оказалось легко. Пружинистыми шагами, почти столь же грациозными, как пару лет назад, почти не опираясь на свою ненавистную трость, граф приблизился к экономке.
– Что это вы так смотрыте на мэня, судар? – нервно задрав плечи прокаркала Агата.
– Вы убийца, – сухо ответил граф, – кровь Анны Белецкой и Лукаса Грина на ваших руках.
По столовой пошёл сильный ропот. Смоловой попытался вскочить, но генерал, ухватив его за рукав, остановил и удержал на месте.
Мадам Дабль с силой затрясла головой:
– Нет, нет, вы ошибаетэс, это не я!
– Я не ошибаюсь. – Граф сделал ещё шаг, от которого ногу пронзила молния боли, пришлось остановиться и повиснуть на трости, ухватив её обеими руками. – Я не ошибаюсь. Всё, о чём я сейчас говорил, сделали вы.
Хватая ртом воздух и выбросив в сторону графа скрюченные руки, экономка пыталась что-то сказать в своё оправдание. Вислотский молча наблюдал за происходящими с женщиной изменениями. На её глазах выступили слёзы, а лицо превратилось в страшную гримасу. Потом раздался неимоверный грохот, Агата Дабль всем своим длинным нескладным телом рухнула на пол и, конвульсируя от рыданий, на четвереньках поползла к своей хозяйке.
– Проститэ, прос…те, п…стите, – то по-русски, то по-французски, хрипя и глотая буквы, взвыла экономка. – Я нээ понимать тогда, што-то нашло на мэня…
Признание обрушилось так внезапно, так тяжело, будто огромный замшелый валун, сорвавшись с края скалы, покатился вниз, уничтожая всё на своём пути. Никто её не останавливал, все лишь безмолвно наблюдали, как наблюдали бы за дождевым червём, размятым в грязи колесом повозки. С недоумением и брезгливостью. Даже повар Сильвен съёжился, вжался в спинку дивана, старательно пытаясь спрятать затуманенные воспалённые глаза.
