– Ничего себе, задал задачку князюшко! – проворчал Василий, но Эфраим так грозно взглянул на него, что молодой дружинник сейчас же замолк и, ударив боднями своего пегого коня, последовал за товарищами.
Долгой и утомительной выдалась эта неистовая скачка, не один час мчались по степи ратники. Лишь слышался свист плетей, опускающихся на бедных измученных коней, да вопли убегающих половцев, которые своим пронзительным звериным криком пытались, и напрасно, испугать русов, заставить их прекратить преследование. Так летели по ковыльной равнине бешеные всадники, пригнувшись к конским шеям; развевались по ветру лошадиные гривы; кто-то падал, поражённый стрелой; кто-то, размахнувшись, метал во врага сулицу.
Лишь вечером, когда орды половцев достигли берега Хорола, оба войска перевели дух. Силы иссякали и у тех, и у других. Но только какие-то короткие мгновения длилась эта передышка, ибо Эфраим, разглядев вдали на большом возу шатёр Шарукана, тут же взмахнул саблей и с громким боевым кличем, позабыв об усталости, молнией метнулся на вражью рать. Слева поддержал его Василий Бор, справа – Велемир, за ними ринулись другие, и поганые снова дрогнули.
Словно просеки в лесу, прорубали трое храбров в половецких рядах дорогу к Шаруканову шатру. Велемир ловко орудовал тяжёлой палицей, ударяя ею об аварские лубяные шеломы степняков, Эфраим прокладывал себе путь кривой торчинской саблей, Василиев же булатный меч разил направо и налево с такой страшной силой, что, завидев его, половцы бросались врассыпную. Со стороны, наверное, странно было смотреть на большое, скованное страхом половецкое войско, но не надо забывать, что в памяти каждого кочевника сидела битва на Молочной, тот небывалый разгром, учинённый им, и они искренне верили в то, что русским воинам помогают в битвах некие таинственные небесные силы, которых им конечно же не одолеть.
Пробившись сквозь вражеские ряды, Эфраим добрался до ханского шатра. Уже отдёрнул он саблей войлочную занавесь, когда вдруг выскочили из-за неё два ханских телохранителя с копьями наперевес. От первого копья хазарин успел увернуться, но второе, пробив кольчугу, вонзилось ему в грудь. Эфраим всё-таки задел половца саблей, но затем упал навзничь на траву и уже не имел сил подняться. Со злорадными дикими возгласами, будто коршуны на добычу, налетели на него половцы, один ударил плашмя по голове, другой ранил в плечо, и, видно, тут бы и пришёл хазарину конец, но Бог послал ему в помощь верных друзей. Василий Бор снёс голову одному из степняков, Велемир «угостил» палицей второго, а вырвавшийся из гущи сражения Олекса схватил за повод коня третьего и ударом копья сбросил его наземь.
Тут же Василий Бор увидел, как через Хорол, прикрываемый телохранителями, перебирается на гнедом арабском жеребце седобородый старик Шарукан.
– Стой, супостат! – крикнул молодец. Взмыв на коня, хозяина которого только что свалил Олекса, он что было силы ударил его боднями и помчался к берегу, но у самой воды поражённый внезапной стрелой конь упал, придавив всадника, Василий расшиб до крови колено и, весь полный горького отчаяния и досады, ударял по воде мечом, хрипло повторяя раз за разом:
– Ушёл, утёк, треклятый!
Тем временем сеча подходила к концу. Многие половцы уже сдались в плен, но были и такие, которые ещё надеялись спастись и яростно рвались к узкой переправе.
Велемир, сойдя с коня, пристально осмотрел поле брани. Возле берега он заметил приземистого толстого хана в богатых золочёных доспехах. Потеряв нукеров[175] и лошадей, хан отчаянно бегал из стороны в сторону и, издавая вопли, похожие на девичий визг, громко ругался.
«Что за птица?» – Велемир нахмурил чело и тут представил, как довольна будет Мария, когда узнает, что её возлюбленный своими руками взял в полон хана.
Велемир улыбнулся, резко рванул к хану, схватил его, будто побитую злую собаку, за шиворот и поволок к шатру князя Владимира.
Хан что-то провизжал по-половецки, потом всё же вырвался и, будто дикий зверь, острыми зубами вцепился Велемиру в руку.
– Ах ты, погань! – Велемир двинул половцу по роже так, что изо рта его захлестала кровь. – А ну, пошли!
Хан завыл и послушно поплёлся к княжескому шатру.
– Сугра?! – удивился Владимир, оглядев пленника. – Ну, друже Велемир, важного зверя добыл ты. Хвалю.
Он повернулся к хану и, с презрением прищурившись, грозно спросил его по-половецки:
– Разве не ведал ты, что дали вы роту не разорять землю Русскую?!
Такой же вопрос задал он четыре года назад на Молочной пленному хану Бельдюзу, а после велел тут же, на холме, изрубить его в куски. Об этом знали в половецких кочевьях, Владимировы слова передавали из уст в уста, и Сугра, услышав их, завизжал, будто свинья, когда её режут.
– Пощади, каназ! Не убивай! – возопил он, рухнув на колени. – Всё добро отдам! Любимую жену, дочь, всё отдам!
– Встань с колен! – прикрикнул на него Владимир. – Эй, ратники русские! – обратился он к гридням. – Бросьте сию падаль грязную в обоз. Свезите его в Переяславль. Даже оружье марать о него противно! Тьфу!
Князь с презрением сплюнул.
