…Сразу после победы князья и воеводы собрались на совет в шатре у Святополка. На сей раз великий князь уже не выглядел хмурым и озабоченным и не вспоминал об убытках казне; наоборот, он поминутно улыбался и всё говорил о том, что нынешняя победа угодна Богу и что не надо сейчас возвращаться в Переяславль.
– Как воротимся, поганые прознают о том и снова пойдут в набег. А вот коли мы станем на Суле лагерем да торков с берендеями отрядим в степь, то и ведать будем, где Боняк, и нападём на них внезапно, и побьём, – советовал он.
– У Воиня станем. Место крепкое, – предложил внук Игоря Ярославича.
– Верно, – согласился Мстислав. – Верно, стрый, молвишь. Мыслю, не преминёт Боняк воротить себе полон и добро грабленое.
– Что ж. На том, видать, и порешим, князи, – подытожил Владимир. – Станем у Воиня и вышлем сторожи. Как, брат? – обратился он к молчаливому Олегу.
– Лепо, – коротко отозвался Гореславич.
Не лежала душа у старинного друга половцев к этой войне, но что поделать: не пойдёшь со Святополком и Владимиром – накажут, нападут на него с великой ратью, как уже было единожды под Стародубом[173]; супротив них не выдюжить, сил у него мало, да и как поведут себя родные братья, Давид и Ярослав, тоже неведомо.
Старый крамольник, извечный противник Мономаха и его сыновей тяжело вздыхал, угрюмо кусал густые усы, громко кашлял и со всем соглашался.
Вздымая на прибрежном шляхе клубы пыли, к лагерю русов мчался бешеным галопом всадник. Осадив взмыленного скакуна невдалеке от княжьего шатра, охраняемого рослыми гриднями, он с трудом сполз наземь и хрипло прокричал:
– Гонец из Лубена![174]
Олекса протянул ему флягу с водой. Гонец пил жадно, большими глотками. По челу его ручьём катился пот, а уста запеклись от жары и ветра.
– Палит нещадно, – нарушил молчание Олекса, указывая на солнце. – Гневается Ярило-бог.
Гонец согласно кивнул и, тяжело дыша, одним махом выпалил:
– Покличьте князя Владимира. Вести важные.
Он шатался из стороны в сторону от усталости, казалось, вот-вот упадёт, обессиленный, ничком в траву и уснёт мертвецким сном.
Встревоженный князь Владимир, упреждённый гриднями, появился на пороге шатра.
– Князь, поганые под Лубеном стали, супостаты, – вымолвил, с трудом шевеля губами, гонец. – Рать великая. Боняк с братом своим, Тазом, а с ними вместях Шарукан и Сугра. Измыслили повоевать град наш, да мы не далися. Варом из котлов да стрелами калёными охладили пыл. Пошли тогда поганые по брегу, сёла жгут, полон берут. Поспеши, князь. Уйдут с полоном и добром.
Владимиру лишний раз напоминать было не надо. Созвав на короткое совещание князей и воевод, он дал приказ тотчас же выступать.
Снова неслись дружины галопом по шляху, пыль застила воинам красные воспалённые глаза, песок попадал в нос, в рот, скрипел на зубах. Утомляли тяжёлые булатные доспехи. Нещадное августовское солнце, казалось, поклялось чинить русам вред, испуская на них свои обжигающие копья-лучи. Мстислав, хотя немало страдал и сам, подбадривал воинов:
– Ничего, потерпите, други. Поганые – они тоже под сим солнцем идут.
Половцы, облачённые в калантыри и аварские шеломы, показались за Сулой на противоположном, правом её берегу нежданно, словно вынырнули из-за высоких курганов. Обременённые обозами и пленниками, они неторопливо ехали по степи.
Владимир молча выхватил из ножен меч и прямой рукой дал русам знак к битве. Не медля ни мгновения, обуреваемые лютой ненавистью к неуловимому доселе врагу, воины с неистовым кличем бросились вброд через реку, вздымая над водой тысячи брызг. Сула вся вспенилась от множества резвых коней, которые, подбадриваемые боднями и нагайками всадников, галопом промчались по броду.
Половцы явно не ожидали нападения, да и кликнули русы столь дружно и яростно, что степняки опешили, устрашились и, не вступая в бой, смешались и обратились в бегство. Ничего сейчас не было в них от лихих смельчаков-батыров, исполненных храбрости и неустрашимой отваги, это были словно бы обыкновенные тати, застигнутые на месте преступления с наворованным добром, которые, боясь кары за свои тёмные делишки, стараются поскорее скрыться, улизнуть, раствориться в безбрежном океане ковыльных степей.
Они не успели даже поставить стяги, а некоторые и вовсе не добрались до коней и побежали пешими – таких дружинники ловили арканами и вязали голыми руками.
Полон и добро половцев достались русам, а сами степняки, захватив только часть обозов, с ходу миновали переправу через Сулу и в панике бросились бежать дальше в степь. Владимир приказал гнать их, рубить, хватать в полон, а затем подозвал лучших своих воинов, Кунуя и Эфраима, и повелел:
– Ты, Кунуй, скачи к шатру Боняка. Сего хана надобно взять, живого аль мёртвого. Ты же, Эфраим, мчи за Шаруканом. Делай с ним, что душе угодно, нагони токмо, не упусти.
Суровые воины без лишних расспросов поняли своего князя. Подхлестнув скакунов, они, не теряя времени, тотчас устремились в погоню.
– Князь повелел схватить Шарукана! – на ходу бросил Эфраим скачущим рядом Василию с Велемиром.
