Сугру подхватили под руки и, словно дохлую скотину, швырнули в обоз. Хан трясся от страха и взывал к добрым духам.
…Хотя исход битвы давно уже был ясен, возле Бонякова шатра, у обозов, всё ещё кипел яростный бой. Сам Боняк, правда, бросил своё войско на произвол судьбы и ускакал, но Кунуй не знал об этом и упрямо искал его в толпе оборонявших шатёр половцев. А меж тем хан Таз, догадываясь, что его брата станут разыскивать русские воины и князь Владимир непременно учинит за ним погоню, решил во что бы то ни стало задержать русов у брода. Расставив полукругом крытые бычьими шкурами обозы, осыпая наседавших врагов тучами стрел, степняки с отчаянием обречённых сдерживали натиск ростовцев и смолян, которыми руководил Мстислав.
Но сражение не могло тянуться вечно. Силы оказались неравны, половцы были отброшены от обозов, и вот тогда Таз, подняв примирительно десницу, остановил разгорячённых боем своих и чужих ратников. Коренастый, кустобородый, сутулый, в забрызганном кровью кольчужном юшмане и шишаке, с чёрным от загара и грязи лицом, он выехал вперёд.
В степи всеобщим уважением испокон веков пользовался лишь тот хан, который мог поднять, сплотить всех половцев и возглавить набег на русские, ромейские или угорские земли. И таким ханом был Боняк. Таз верил, что брат ещё отплатит русам за сегодняшний разгром, отомстит, если надо будет, и за него, и за других, и потому он не колеблясь выбрал тот единственный путь, который только и способен был сейчас смыть с него пятно позора за поражение, растерянность, былой страх и безоглядное бегство.
– Эй, Кунуй, урусский холуй! Выходи, биться с тобой буду! – крикнул он что было силы. – Поклянись, нет, пусть ваш каназ поклянётся! Если я убью тебя, собака, он даст мне и моим воинам уйти в степь!
Вперёд выехал Мстислав. Приложив руку к сердцу, князь чуть наклонил голову и промолвил:
– Клянусь! На кресте святом!
Он поцеловал золотой нательный крестик.
– Если ты, Кунуй, победишь меня, – продолжал Таз, – то возьмёшь всё моё имение и всех людей моих можешь увести в неволю! Я сказал!
– Пусть так, – коротко отрезал Кунуй.
Таз не случайно выбрал в противники Кунуя. К русу он не питал бы такой жгучей, поглощающей всё существо ненависти, такой яростной злобы, как к этому предателю, переметнувшемуся к врагу-кипчаку, забывшему вкус молока диких кобылиц.
– Ну, друже, не посрами славы земли Русской! – торжественно изрёк Мстислав, облобызав и перекрестив Кунуя. – С Богом!
Единоборцы отъехали друг от друга на расстояние полёта стрелы, затем резко пустили коней в галоп и с силой ударили копьями в щиты. Не удержавшись в сёдлах, всадники полетели наземь, но отделались оба только ушибами и, встав на ноги, уже пешими продолжили вскоре поединок.
Кунуй имел перед врагом преимущество в росте, но Таз был более изворотлив, ловок, обладал мгновенной реакцией и стал теснить его, нанося короткие, почти без замаха, косые удары.
Однако горячность сослужила хану худую службу. Увлечённый атакой, он промахнулся, сабля его просвистела в воздухе; чтобы не потерять равновесия, он чуть подался телом вперёд, и тут же хладнокровный Кунуй страшной силы ударом меча рассёк ему голову. С именем брата на устах Таз замертво рухнул к ногам своего победителя.
Хмурые половцы, верные на сей раз данной клятве, молча побросали оружие и сдались в полон. После Мстислав, сойдя с коня, расцеловал Кунуя, поблагодарил за ратный подвиг и подарил ему меч в серебряных ножнах.
Уже наступила глубокая ночь, когда русское воинство, наконец, погасив все очаги сопротивления кочевников, остановилось на берегу Хорола на отдых.
Дружинники разожгли костры, и всю ночь до рассвета вокруг них шли разговоры о битве. Радостное оживление царило и в великокняжеском шатре, где Святополк угощал Владимира и Мстислава крепким мёдом. Перед великим князем лежали снятые с ханских жён и наложниц мониста, браслеты, серьги, которым суждено будет пополнить его и без того несметную сокровищницу. Владимир и Мстислав с усмешками, тщательно скрываемыми в темноте, взирали на довольного Святополка. Великий князь, по своему обыкновению, произносил велеречивые здравицы и всё говорил, что, как воротится в Киев, непременно побывает в Печерах у гроба преподобного Феодосия и велит в честь победы соорудить для монахов новую надвратную церковь.
Возвращающееся русское воинство встречено было всеобщим ликованием в сёлах и пригородных слободах. На дорогу высыпали тысячи людей, воинам восторженно махали шапками, отовсюду неслись приветственные крики, везде ждали ратников обильные угощения. Неведомо откуда явились слепцы-гусляры с мальчиками-поводырями, ударили по струнам, и полились по холмистым просторам сладкозвучные напевы.
Слава доставалась всем, но среди общих превозношений слышалась похвала и отдельным князьям, воеводам, дружинникам.
