Переяславль встретил Мстислава всеобщим оживлением. Уже окрестные сёла и деревни, мимо которых проезжали смоляне и ростовцы, кишели великим множеством людей, шумящих, спорящих о чём-то, радующихся; везде кипела жизнь, и казалось молодому князю, что не война грядёт, не кровопролитие, а весёлый праздник. Потом Мстислав понял: люди старались заглушить мысли о предстоящем, о том страшном, что вот-вот должно произойти, и за показным весельем, беззаботным и необузданным, пытались скрыть собственную тревогу и боязнь.
А какой шум стоял в самом городе, уж и говорить не приходилось! Мстислав кого только не встречал на заполненных народом улочках и площадях Переяславля – и знакомых киевлян, и черниговцев, и северян, и волынян, и торков с берендеями. Люд со всей Руси стекался на берега Трубежа, готовясь к схватке с жестоким и коварным врагом. Повсюду слышались насмешливые байки про Шелудивого Боняка, которого якобы искусала бешеная собака, вот он и возбесился; про толстого Сугру, что способен целый день беспрерывно жрать баранину, не оставляя при этом даже костей; про Шарукана, которому русы выбили уже половину зубов на Молочной, а ему всё мало, другую половину потерять хощет.
В тереме князя Владимира сразу по приезде Мстислава с Ярополком созван был княжеский совет. Во главе стола сели трое старших – Святополк, Владимир и Олег Святославич, который, согласно уговору, привёл две дружины, черниговскую и новгород-северскую.
Князья были облачены в кафтаны с золотым узорочьем, с рукавами, перехваченными у запястьев золотыми и серебряными браслетами. Каждого князя сопровождали бояре и старшие дружинники, тоже все разряженные в шелка, будто собрались на пир, а не обсуждать ратные дела. Всякий в ту пору старался покрасоваться, кичился своим богатством и знатностью.
Мстиславов тёзка, внук Игоря Ярославича, князь-изгой, тоже не отставал от других и нарядился в фиолетовое аксамитовое платье с круглыми медальонами, отнятое во время разбойного нападения у ромейских купцов. Этого князя-бродягу отличали необузданность, лихость и упорство, нигде не сумел он нагреть себе места – всё бегал из волости в волость, из одного города в другой – и никак не мог надолго удержаться на каком-нибудь столе. То он был в соузе с половцами, то переходил на сторону греков, то воевал на Волыни против Святополка, то вместе с ним ходил на тех же половцев – жизнь Игорева внука представляла собой нескончаемую цепь ратных действий, беготню, метания.
Нетерпеливый прямодушный Игорев внук и начал, словно обухом ударил:
– Не пора ли нам, братия, о походе слово молвить? Не довольно ль сидеть праздно? Руки чешутся, порубать хощется поганых!
Князь Владимир снисходительно усмехнулся:
– Нетерпелив, сыновец. Ну да оно, может, и правду ты сказал. Воистину, братья мои и сыны. Жду со дня на день вестей от сторожей. Чует сердце: объявится вот-вот Боняк. Ибо не откочевал он в мае на юг и, стало быть, возле наших пределов обретается. Сидит где-нибудь в излучине да ждёт часа удобного. Потому, как оповестят сторожи, вборзе помчим со дружинами ему наперехват.
– Скажи, брат, – вступил в разговор Святополк. – Почто велел ты пешцев от работ на ролье оторвать? Нешто дружины с погаными без них не управятся?! Экий убыток нам в том! Урожая теперь не соберут, какой надобен, казна оскудеет.
«Вот ещё сребролюбец! – подумал с возмущением Мстислав. – Токмо о казне своей и печётся!»
Неприязнь к великому князю, до того таившаяся в глубинах Мстиславовой души, вспыхнула с нежданной силой, яростный огонь заклокотал в его чёрных очах, и если бы не отец, который спокойным ровным голосом возразил Святополку, Мстислав бы обязательно вспылил.
– А коли придут поганые и все урожаи, весь хлеб сожгут, тогда какой добыток казне твоей будет? Не подумал о сём, брате? – спросил с мягкой улыбкой Владимир и, не дождавшись ответа, продолжил: – Пешцы на ладьях к Воиню[170] поплывут, а оттудова с обозами по Суле. Нужны они нам, ибо поганые биться с ними непривычны, слабеют в пешем бою. Сколько раз бивали их тако.
– Отче, – обратился к отцу Мстислав. – Наши, смоляне и суздальцы, плывут уже на ладьях к Воиню. А сами мы с Ярополком, как ты и наказал, дружины в Переяславль привели.
– Лепо, сыне, – кивнул довольный Владимир. – Уже силы великие нами собраны. Коли настигнем Боняка на Суле, сеча лютая грядёт.
…Спустя несколько дней берендейская сторожа принесла долгожданную весть: Боняк со всеми своими ордами объявился на Суле у Коснятина. Не мешкая, тотчас же готовые к походу конные дружины в полном боевом облачении выступили из Переяславля и, оставив далеко позади себя обозы и пешцев, стремглав метнулись на юг.
Те, кто побогаче – боярские сыны, – надели ромейские чешуйчатые доспехи; другие, победнее, предпочли тяжёлую русскую броню, нагрудники из металлических пластин, наручи, кольчуги, третьи были в половецких калантырях и баданах. В глазах рябило от множества шеломов, плосковерхих мисюрок, остроконечных шишаков, копий, коротких сулиц, круглых щитов с изображениями грифонов, сказочных птиц, медведей, пардусов[171], львов.
