Он спешился, привязал скакуна к дереву, опустился на землю и, сжимая в деснице короткий кинжал – единственное своё оружие, – затаив дыхание, пополз к поляне. Укрывшись за толстым стволом могучего патриарха-дуба, Ходына разглядел возле костра неподвижно лежащую Марию, связанную ремнями по рукам и ногам, и двоих торков с колчанами за спинами, которые сидели около неё, поджав под себя ноги, и о чём-то оживлённо беседовали. Неподалёку стояла высокая войлочная юрта, из которой доносились пронзительные неприятные голоса. Ещё один торок, в калантыре и мохнатой бараньей шапке, храпел у входа в юрту. Вдали, у края поляны, гусляр заметил ещё несколько юрт – видно, лагерь был довольно велик.
Прислушавшись, Ходына, немного знающий язык торков, уловил некоторые слова и обрывки фраз из разговора тех двоих, что сторожили Марию.
– Так и не пришла в себя девка! Что мы боярину скажем?! – разводя руками, сокрушался один из торков, толстый и приземистый. – Зачем ударил её, Метагай?
– А что было делать? Прирезать бы её, как овцу! – хрипло возразил Метагай. – Если бы не она, я отомстил бы урусу за позор!
– Отомстил, не отомстил! – рассмеялся, передразнивая его, толстый. – Он мёртв. Мёртвый враг не страшен, не поднимет на тебя меч. Пойди лучше к ручью, набери в кувшин воды. Ополоснём ей лицо. Может, очнётся.
Метагай, хмурый, с исцарапанной в кровь Марьиными ногтями щекой, нехотя поднялся и, взяв кувшин, медленно поковылял в лес.
Ходына крепче стиснул в руке кинжал и подумал, что сама судьба смилостивилась над ним и подарила случай расправиться с одним из убийц. Чёрной тенью неслышно скользнул он за Метагаем и, когда тот склонился над ручьём, по-совиному хохотнул ему прямо в ухо.
Метагай вздрогнул от неожиданности, выронил кувшин, повернулся к Ходыне лицом, схватился с яростью за саблю, но больше ничего сделать не успел. Кинжал вонзился торку в горло по самую рукоятку. Громко захрипев, Метагай потерял равновесие и замертво повалился в воду. В лицо гусляра полетели обжигающие брызги, он наклонился над трупом, вырвал из горла кинжал, беспокойно прислушался и, не обнаружив ничего, нарушающего тишину вечернего леса, раздел убитого и облачился в его одежду.
Кожаный доспех, сапоги и шапка Метагая были велики Ходыне, но гусляр надеялся, что в сумеречной мгле торки не разглядят его как следует.
Наполнив кувшин водой, он, стараясь унять дрожь в руках и отчаянный стук сердца, пошёл прямо к костру.
Конечно, мог Ходына и не кричать совой, но тогда вышло бы, что ударил он врага в спину, сзади, а это никак не устраивало гусляра. Подумалось ему, что Велемир ни за что не стал бы нападать на врага со спины, не упредив его, а потому раз взялся он мстить за гибель товарища, то должен был, хотел он того или нет, встретить ворога лицом к лицу.
Будучи немного даже горд одержанной победой над великаном Метагаем, Ходына подошёл к костру так, что оказался в тени, сел рядом с толстым торком и молча протянул ему кувшин.
– Хватит хмуриться, Метагай! – рассмеялся торок, принимая кувшин. – Боярин щедро тебя наградит. Радуйся: полонили девку.
«Что ещё за боярин такой?» – подумал Ходына, но тотчас же отбросил мысль о нём. Не время было рассуждать, время – действовать.
Он резко вскочил на ноги, левой рукой зажал торку рот, а правой в то же мгновение ударил его кинжалом в шею. Тяжело, как мешок, торок рухнул на землю, что-то прохрипел неразборчивое в предсмертной агонии, дёрнулся и застыл, устремив ничего не видевшие уже остекленевшие глаза на пламя костра.
Ходына разрезал кинжалом ремни на ногах и руках лежащей в беспамятстве Марии, осторожно взял её на руки и, поминутно оглядываясь, понёс в лес.
Сердце радостно забилось у гусляра в груди, когда увидел он верного своего коня, привязанного к дереву.
– Ну, дружок, послужи мне. – Он ласково потрепал скакуна по холке. – Мчи галопом чрез чащу.
Усадив Марию на землю и омыв её лицо водой, он, наконец, привёл девушку в чувство.
– Марьюшка, не бойся, се я, Ходына, друг твой, – шёпотом вымолвил он. – Ты молчи, не говори ничего. Вот конь-коняка мой, унесёт он нас в пущу лесную, от поганых далече, спасёт от смерти лютой. Садись, садись предо мною.
Мария, так ничего ещё не понявшая, послушно села в седло, прижалась спиной к гусляру, а Ходына, взяв в руки поводья, погнал коня вдаль от дороги, столь несчастной для девушки и её возлюбленного.
Туряк со своим подручным – холопом Николой – выехал поутру из Нежина, думая в скором времени, как условились с Азгулуем, «напасть» на его стан и без труда «отбить девку». Гонец от Метагая уже оповестил его накануне о полонении девушки и гибели Велемира. Добрая весть обрадовала боярина. Неторопливо проезжая по влажному от утренней росы лугу, он насвистывал запавшую в голову глуповатую скоморошью песенку и пребывал в спокойном безмятежном состоянии духа, когда вдруг заметил скачущего им навстречу торка в кольчужном калантыре. Круто осадив коня, так что тот заржал и аж взвился на дыбы, торок взволнованно прокричал:
– Пропала девка! Ночью злой дух подкрался к стану! Метагая и Тулуя зарезал, её украл!
