– А Ярославец?
– Буен. С ляхами соуз имеет.
– А угры как?
– Король Коломан прошлым летом преставился. Новый король Стефан ныне на престоле угорском.
– Смуты нет в Эстергоме?
– Да нет, тихо как будто.
– Стало быть, Ярославец токмо шумит?
– Вот князь Владимир про него и говорил. Верно, придётся тебе, княже, на лето идти на Волынь, гнать его.
– То мы поглядим ещё, как повернёт, – сказал Мстислав. – Может, уговорим, остепенится. Молви-ка лучше, боярин, как здоровье великого князя? Что, вельми хвор?
– Да нет, княже. Осенью, когда на Меньск ходили, прихворнул, простудился. Даже избу пришлось ему срубить в стане. Пора холодная, студёная, а хворому в веже – куда? Но нынче бодр князь великий Владимир и весел. Токмо баит, лета уж не те. Вот и зовёт тебя. Хощет тебе, княже, стол великий завещать. А покуда… Даст тебе Белгород на Ирпене, тамо будешь княжить. То чтоб вороги наши чего раньше времени не сведали.
– Да они и так всё уразумеют, – рассмеялся Мстислав. – То дабы в Киеве спокойней было. Сами ведаете, бояре, какая смута была, когда князь Святополк помер. А теперь опять же скажут: как так – два великих князя. Одного Владимира токмо звали, а он уже и сына за собой привёл. Но понимаю я отца, ох понимаю!
Он поднялся со стольца и в задумчивости подошёл к окну. Вдруг ударила в голову мысль: «Нет, княже, до величия тебе покуда далече. То здесь, в Новгороде, тебя любят, в Киеве же ты чужой. Вот освоишься, покажешь себя – и на рати, и в хозяйстве, – тогда токмо и сядешь прочно на великий стол. Отец мудр, всё продумал. Ох и мудр! Тебе до него не дотянуться. Нет, должен я! Должен дотянуться! Не разумом, так волею, силою, но возьму своё!»
Мстислав незаметно стиснул десницу в кулак.
– Вот что, – обратился он снова к киевским боярам. – Поеду назавтра в Новгород с сыном Всеволодом. Вече кликну, посажу Всеволода на стол. А после сего и в Киев отправимся.
– Лепо, лепо, княже, – согласно затрясли бородами бояре. – Тако и содей.
На Ярославовом дворище шумело многоголосое вече. Вокруг помоста, на котором находились Мстислав, Всеволод и посадник Павел, на дубовых скамьях восседали мужи набольшие и нарочитые, опоясанные золотыми поясами. За спинами их застыли облачённые в кольчуги воины с длинными копьями. Булатные шеломы ратников ослепительно сверкали в лучах зимнего солнца. День был морозный и ясный. Искрящаяся белизна снега вышибала из глаза слезу.
Мстислав смотрел вдаль, где толпился простой люд; видел знакомые лица плотников, кузнецов, гончаров – как-никак княжил в Новгороде без малого тридцать лет и знал многих. Замечал нахмуренные брови, искажённые презрением уста – таких было мало; улыбки – их тоже было не лишка; большинство людей выглядели сосредоточенными, полными тревоги, волнения, удивления.
Мстислав поднял десницу. Шум на площади несколько поутих. Тогда князь заговорил звенящим на морозе голосом:
– Мужи новгородчи! С малых лет был я князем в славном вашем граде. Хорошим ли, плохим ли был – не мне судить. Как мог, старался для Нова города. Но вот настала пора мне покинуть вас, отец призвал меня княжить в Белгороде. Отныне вот князь вам, други.
Он снял с руки меховую рукавицу и знаком подозвал сына. Подросток Всеволод-Гавриил несмело, с опаской поглядывая на толпу народа и на старцев со златыми поясами, встал рядом с отцом.
А Мстиславу было в эти минуты совсем не до него. Вмиг пронеслась вихрем перед князем его прошлая жизнь. Сеча на Колокше, битвы с чудью, осада Медвежьей Головы, пожар и строительство крома, каменные стены Ладоги, Антоний Римский с его чудесами и монастырём, основанным несколько месяцев назад, храм Богородицы в Городище, Николо-Дворищенский собор, Новгородская летопись – ведь всё это его, Мстислава, деяния. Вроде и ничего великого, значительного не совершил он, а, выходит, сделал для своего города много, очень много полезного.
И вдруг… Жалко стало Мстиславу покидать Новгород. Так бывает жаль живописцу расставаться со своей картиной, когда столько труда, сил, душевной энергии вложил он в неё.
Вот уедет он из Новгорода и всё должен будет начинать сначала: завоёвывать сердца людей, их уважение, их любовь. Ведь в Новгороде, хоть и в глубине души недолюбливал он этих вечевых крикунов, считал их лишь толпой, тёмной массой, с которой приходилось ладить, его любили, его славили, называли «Мстислав Великий».
От переполнявших душу чувств к горлу князя подкатил ком. На глаза навернулись слёзы, он холодными от мороза руками обнял за плечи сына, подвёл его к краю помоста, а сам отступил назад.
Из-за стола поднялся постаревший ссутулившийся Ставр Годинович.
– Больно здорово ты, княже, порешил! А с нами, с Новгородом, ты посоветовался?! – заорал он. – Всё родителю свому угодить норовишь?! А не помнишь, как мы тебя из Святополковых лап вырвали?! Не помнишь, как вскормили, выпестовали?! Знай же: мы, Новгород, сами себе князя выберем! Довольно киевлянам кровь нашу пить! Нет нам дела до их забот!
Некоторые бояре одобрительно загудели. Мстислав, прищурив око, окинул их колючим презрительным взглядом.
