«Хощете, чтоб князь под вашу дуду плясал?! Вот Великим зовёте, а за сим помыслы крамольные таите! Не хощете дани платить Киеву, бунт измышляете! Нет, Ставр Годиныч! Нет, бояре! Не настала ли пора вырвать вас, яко сорняки, с корнем из поля земли Русской?! – подумал он. – С отцом о сём баить буду!»
– Глупость молвишь! – резко прикрикнул он на Ставра, так что тот от неожиданности попятился. – Новгород, боярин, не Неметчина, не Литва, он – часть Руси, Великой Руси! А коли старое ты вспомнил, так ведай: кабы не отец, сидел бы ныне в Новгороде Ярославец!
Поднялся боярин Якун:
– Присягали тебе, княже, присягнём и сыну твоему. Ведаем: в Киеве ты ныне нужнее.
Вставали другие мужи: Гюрята Рогович, братья Кашкичи, говорил седой как лунь посадник Павел. Народ стоял тихо, изумлённый, ошеломлённый сказанным. И только когда вече закончилось, когда Мстислав с сыном поехали на конях к Великому мосту, вдруг прошёл по расходящейся толпе ропот, гул и раздалось:
– Слава князю Мстиславу!
– Мстислав Великий!
– Слава князю Всеволоду-Гавриилу!
В воздух летели шапки и рукавицы. Мстислав старался держаться спокойно, только сердце его яростно колотилось от волнения, а в голове стучала мысль: «Ужель, ужель покидаю Новгород?! Покидаю навеки?!»
Ему не верилось, что после почти тридцати лет княжения он навсегда уезжает из этого города – гордого, непокорного, вольнолюбивого, но как-то незаметно, с годами ставшего таким милым его душе…
В тот же день в соборе Софии был венчан на стол новый новгородский князь – Всеволод-Гавриил.
Длинной вереницей возков растянулся по снежной дороге княжеский поезд. Под охраной дружинников, с частыми остановками, ехал Мстислав в далёкий Киев, слыша в ушах завывание свирепого ветра.
Миновали Смоленск, тихий, лишённый обычного оживления. В столь лютые морозы люди попрятались по избам и вовсе не спешили поглазеть на роскошные просторные возки.
Мстислав грустно улыбался: однажды ему довелось здесь, в Смоленске, встречаться с отцом. Они говорили о притязаниях на Новгород Святополка. Тогда было ему двадцать шесть лет, был он молод, полон сил, буйной энергии, властолюбия. И не думал, не подозревал, что придётся снова, спустя столько лет, проезжать эти так хорошо знакомые места. Ныне стукнул ему сорок один год, он – солидный муж, с бородой, с большим семейством. Скоро уж и внуки пойдут.
…На ночь остановились в какой-то маленькой деревушке, в которой насчитывалось всего с десяток домов. Князь с семьёй расположился в утлой невзрачной избёнке местного священника.
Напуганный приездом высоких гостей, хозяин – пожилой сухощавый попик с трясущейся козлиной бородкой – вместе со своей племянницей, румяной круглолицей бабой, услужливо суетился у стола, поднося князю и княгине нехитрые кушанья и повторяя раз за разом:
– Уж не обессудьте, княже. Бедны мы. Не ждали.
Мстислав поблагодарил за еду и отсыпал хозяину серебра. Лицо попика просияло от удовольствия, он подобострастно отвесил Мстиславу земной поклон и поспешил готовить постель.
Христина, до того молчавшая, промолвила:
– Зря поехали сейчас. Холодно.
Она всю дорогу куталась в песцовую шубу, а ноги закрывала беличьим одеялом.
– О том, Христинушка, не тебе судить. Надобно так было, отец повелел, – ответил Мстислав. – Он поболе нас разумеет, за всю Русь ответ держит.
Княгиня пожала плечами и лениво зевнула.
– Дети хворать будут. Простудятся, – сказала она.
Мстислав с беспокойством глянул на печь, где уже устроилась Агафья с двумя маленькими братишками – Изяславом и Ростиславом. Но там всё вроде было в порядке – дети тихо посапывали, никто не кашлял и не чихал.
– У Изяслава очи больны, – пожаловалась Христина. – Знахарка сказала: на огонь смотреть надо.
– Вот пущай и глядит. – Мстислав нахмурился, вспоминая золотушные гноящиеся веки сына. – Сам занёс в очи заразу. В Киеве врачам знаменитым покажем его.
Христина легла на хозяйскую кровать и укрылась беличьим одеялом.
– Ложись, – подвинувшись, сказала она Мстиславу.
– Я позже. Ты спи, – коротко отозвался князь и отошёл к окну, затянутому бычьим пузырём.
– Христина! – вдруг обернулся Мстислав к княгине.
– Что тебе? – Христина подняла голову с подушки. Её волосы золотистыми густыми прядями упали на одеяло.
– Скажи, тебе страшно?
– Нет.
– А помнишь, баила ты, будто боишься власти? Боишься за меня, за себя, чад?
– То давно было, Фёдор, – усмехнулась Христина. – И ты… Ты другой был. Молодой. Теперь нет, не боюсь. Жизнь людей многому учит. И тебя научила. Теперь Великим тебя зовут.
Она говорила, как обычно, кратко, но убедительно, и Мстислав, глядя на жену, такую большую, холёную, полную, почувствовал глубокую благодарность к этой женщине, которая, несмотря на всю свою леность, всегда поддерживала его в трудный час, умела находить верные, такие нужные слова.
«Воистину, чем не великая княгиня!» – подумал Мстислав.
Он подошёл к Христине и с улыбкой провёл ладонью по её шелковистым волосам. Княгиня потянула его за руку и приложилась к ней пухлой румяной щекой.
