Дорога змейкой петляла по склонам заснеженных холмов. Сколько таких путей, извилистых и трудных, осталось у Мстислава за спиной? А сколько ещё ожидает его впереди – долгих, утомительных, тяжких?! Неизведанны и неисповедимы пути жизни.
За слюдяными окнами шумела неистовая вьюга. Палата была жарко натоплена, в муравленой изразцовой печи играли весёлые языки огня. Старый князь Владимир сидел за деревянным столом с украшенными резьбой тонкими ножками и, разворачивая длинный свиток, со вниманием вчитывался в написанные строгим уставом красной киноварью строки. Длинная белая борода Владимира касалась стола и шуршала по свитку, когда князь поворачивал голову. И только это шуршание, потрескивание дров в печи да свист ветра за окнами нарушали тишину покоя.
Но вот раздались вдали громкие голоса, послышался хрипловатый женский смех, и в палату вбежала, стряхивая на ходу с дорогого, саженного жемчугами кожуха снег, молодая княгиня Анна.
– Чего так скоро? – строго поглядев на жену из-под нахмуренных седых бровей, спросил Владимир.
– Холод. Ветер. Мороз.
Княгиня села рядом и прижалась к нему, словно стараясь согреться.
– А ты всё читаешь? Что? Новый свиток? Митрополит прислал? И не надоест тебе.
Анна острым ногтем тихонько пощекотала Владимира по щеке. Её маленькая узкая рука ухватила князя за бороду.
– Сбрей. Гляди, лохмы торчат в стороны. Не следишь за собою.
– Отстань, – досадливо отмахнулся Владимир. – Не видишь, грамота важная.
Княгиня, тяжело вздохнув, кликнула служанок. Две смуглолицые холопки сняли с неё шапку, парчовый плат, кожух, высокие сапожки. Анна осталась в цветастом длинном саяне с серебряными пуговицами от ворота до подола.
– Устала я. – Она жестом удалила холопок и прилегла на высокую постель, раскинув в стороны унизанные перстнями и браслетами руки.
– Почитай мне, – попросила она.
– Всё едино слушать не будешь, – усмехнулся Владимир.
– Буду. Прочти. – Анна капризно скривила розовую губку.
– Тогда слушай. Митрополит Никифор пишет. «О посте и воздержании чувств».
Анна тихонько хихикнула.
– Ничего в том смешного нет! – недовольно прикрикнул на неё Владимир.
Князю вспомнилось вдруг, как недавно прокрался к нему в покои один холоп – евнух, грек из Корсуни, прислуживающий в бабинце, – и, упав на колени, жарким шёпотом возвестил:
– Светлый князь! Когда в походе ты был, княгиня твоя с тиуном Прохором встречалась тайно в саду. Любовались там.
Владимир тогда разгневался и накричал на евнуха:
– А тебя подглядывать за княгинею поставили али как?! Что ж в том дивного, коли княгиня молода, хощется ей вкусить радости, а я далече? Вот что. Ты ступай-ка отсюдова да язык попридержи за зубами. Не смей боле болтать о таком!
Евнуха он выгнал, но и тиуна не пощадил, бросил его гнить в поруб. После читал в глазах Анны тайную досаду, боль, видел красные от слёз её веки, и порой ему даже было жаль её.
Однажды сказал ей:
– Ты – княгиня, ты выше должна быть суеты земной. Неси же крест свой с гордостью и величием.
Теперь, слава Христу, стало всё по-иному. С удовлетворением замечал великий князь, как появилась у молодой жены в речах и жестах надменность, становилась она более замкнутой, недосягаемой для других, гордой и важной. Он был уверен: отныне не позволит она никому к себе приблизиться, и это радовало сердце стареющего князя. Правда, молодая горячая кровь бурлила в жилах Анны, любила она лихие скачки, задорные песни, танцы, охоты, слишком была страстна и непосредственна. Но, может, степенность придёт к ней позже, с годами…
– Никифор – вельми учёный муж. И грех смеяться над мудростью, – тоном наставника говорил Владимир жене. – И пишет он не токмо о посте и воздержании, но о самом источнике, из коего проистекает добро и зло, о природе нашего бытия. Вот послушай:
«Двойственно наше бытие, разумное и неразумное, духовное и телесное. Разумное и духовное есть нечто божественное и чудное и подобно бесплотному естеству, а неразумное страстно и сластолюбиво. От того в нас постоянная брань: плоть противится духу и дух плоти. И поистине, нужен нам пост: он укрощает телесные страсти, обуздывает противные стремления и покоряет плоть духу». О душе далее. Толкует святой отец душу яко дуновенье Божье, создание по образу Его. И делит душу на три части: разум, чувство и волю.
«Разум, – пишет, – выше других: им-то мы отличаемся от животных; им познаём небо и прочие творения; им, при правильном его употреблении, выходим к разумению самого Бога».
Присмиревшая Анна, склонив голову на подушку, молча слушала. Левой рукой она поглаживала большого серого кота, растянувшегося на постели и мурлыкающего от удовольствия.
