Странно, она не понимала и не могла понять многого из того, о чём читал Владимир, но подсознательно чувствовала, что это великая мудрость. И ещё она знала, что сидит сейчас перед ней великий человек, его величие подавляло, сковывало её волю и в то же время подымало в её душе гордость за него. И гордость эта была сладка для неё, половчанки, выросшей в дикой степи, среди грубых коневодов-кочевников. Какими униженными и мелкими выглядели её родичи, когда приезжали недавно в Киев! Насколько же она, великая княгиня, выше их! И это Владимир сделал её такой! С благодарностью и даже благоговением смотрела Анна на обрамлённое белой бородой, усеянное морщинами лицо Мономаха. А он тем временем продолжал читать вслух, но читал не столько для неё, сколько для самого себя, стараясь как можно глубже вникнуть в смысл послания.
– «Ты узнал теперь, князь человеколюбивый и кроткий, три силы души, узнай же и слуг её, воевод и напоминателей, которыми она обслуживается, будучи бесплотна, и получает напоминания. Душа находится в голове, имея ум, как светлое око, в себе и наполняя своею силою всё тело. Как ты, князь, сидя здесь, в своей земле на своём престоле, действуешь через воевод и слуг по всей своей земле, а сам ты господин и князь, так и душа действует по всему телу, через пять слуг своих, то есть через пять чувств: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание…
Зрение чувственное верно; что видим мы при здравом уме, то видим верно; но слух иногда передаёт истину, а иногда ложь. Потому, что сами видим, тому можно верить; а что слышим от других, то надобно принимать с великим испытанием и судом и тогда давать ответ…
О втором же чувстве, то есть о слухе, не знаю, княже, что сказать тебе. А кажется мне, что так как сам ты не можешь видеть своими глазами, то служащие тебе орудием и приносящие тебе напоминание иногда представляют тебе донесения ко вреду души твоей и через отверзистый слух твой входит в тебя стрела».
– Как верно! – воскликнула вдруг оживившаяся Анна. – Много слуг у тебя худых и недостойных! Много людей безвинных в порубах гниёт!
Владимир усмехнулся:
– Ты вспомнила о Прохоре? Что мне делать с ним? Выпустить?
– Отпусти. И отправь его куда-нибудь. Подальше от Киева.
– Хорошо. Пусть будет так.
Князь хотел продолжить чтение, но гибкие руки жены обхватили его шею, а сладкие трепещущие уста потянулись к его устам. Она со смехом повалила его на постель, страстная, исполненная молодого женского желания, и он, уже почти старик, поддался этому неуёмному желанию, в который раз ощутив себя рядом с нею молодым, сильным, красивым.
После в дверь покоя настойчиво постучали.
– Княже, сын твой Мстислав на дворе! – выпалил возбуждённый челядинец.
– Ну, слава Христу! – обрадовался Владимир. – Наконец-то!
Словно тяжёлая гора сваливалась с его старых плеч.
Негромкий спокойный голос князя Владимира нарушил не в меру затянувшуюся тишину.
– Вот, сыне, позвал тебя, – молвил он, испытующе глядя на Мстислава, который расположился сбоку на скамье. – Ведаешь, что к чему, учить не стану. О деле сразу баить почнём. А потому ответь: что, как думаешь, объединяет на земле людей?
Мстислав, изумлённо вскинув голову, тотчас нашёлся:
– Вера, отец. А ещё – слово, язык. Как в Евангелии от Иоанна писано: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».
– Правильно, Мстиславе. – Владимир улыбнулся. – Сверстен ты умом, за словом в карман не полезешь. Ну а вы что скажете? – нахмурив брови, спросил он Романа с Андреем, сидящих напротив старшего брата.
– Мыслю, трудности, отче великий князь, – ответил Роман. – Когда на земле неурожай, али беда какая, али несчастье, люди помогать друг другу должны. Сам такое баил.
– А ещё сила, – буркнул Андрей. – Без меча разве держались бы люди вместе? Разбежались бы кто куда.
