– Владимир – муж державный, разумеет се лучше нашего. Разумеет он и то, что власть всегда на человечьей крови зиждется. И принести кого-нибудь в жертву ради покоя в державе – тебя, к примеру, Велемир, – для него хоть и не пустяк сущий, но дело вполне привычное.
– А ну, не наговаривай на Владимира! – Велемир вдруг вскочил со скамьи, схватил песнетворца за грудки и с силой притянул его к себе. – Не позволю князя порочить! Он не потерпел бы, чтоб меня убили безнаказанно! Князь Владимир дружину свою любит! Каждого ратника – и старого, и младого – привечает, угощает в доме своём, любому человеку всегда рад, любого оберегает от напасти! Напрасно, певец, понадеялся я на твоё слово! Ложь молвил ты князю Владимиру!
– А ну, пусти! – Ходына вырвался и, гневно посверкивая зелёными своими глазами на искажённое яростью лицо Велемира, молвил уже с жаром, распалясь: – Что, на твоём Владимире свет клином сошёлся?! Может, он и получше Святополка будет, а вот посади его в Киев на стол, и что?! Бояре перестанут кабалить чёрный люд?! Тиуны не будут дани взимать?! Виры[127] общинам-вервям не уплачивать?! Голода не будет?! Неурожаев?! Может, свет белый перевернётся?! Али, как волхвы бают, земля Русская на Греческой станет, а Греческая – на Русской?! В поход Владимир супротив поганых ходил – благое деяние, да не он один со своей дружиной на Молочной рубился! И иные князья такожде. Да что князья – народ русский поднялся на поганых, простые люди – гончары, кузнецы, ратаи! А не подымись народ, не хоронился бы Шелудивый Боняк ныне по степям, не зализывал бы раны волк Шарукан, но рыскали бы они по земле Русской и сёла и нивы наши огню обрекали!
Велемир, полагавший, что ко князьям все должны относиться не иначе как с почтительностью, вспылил, взялся за меч со словами: «Как смеешь князей порочить!» Попытался наброситься на певца, но тут вмешался Олекса.
Схватив Велемира за запястья и загородив от него Ходыну, он твёрдо, с уверенностью сказал:
– Не тронь Ходыну! Ему, песнетворцу, более, чем нам, ведомо, где на земле правда. Зря кипятишься, друже Велемир. Много ли ты в жизни повидал, чтоб других судить? Многому ли научен? Что ещё умеешь, кроме как мечом махать? Я так скажу: не одно лето жил я подле князя Мстислава в Новгороде, знаю – лучше он и отец его иных правителей будут, умней. Но правду Ходына изрёк: они, князья, люди державные, а для державы один человек – песчинка. И я песчинка, и ты, и Ходына. Что, мыслишь, летописец о нас с тобой писать станет? Нет, не о нас – о них, о князьях, потому как где князь, там и держава, Русь. А мы кто? Ну, были, умерли.
Видя, что Велемир растерялся, Олекса с жаром заключил:
– Не обманул тебя Ходына. Ибо боярин Мирослав при том разговоре был, он мне после сказал, чтоб никому о сих делах не болтал. И я тебе то же говорю: молчи, не поминай ни о торках, ни о Путяте, ни о Туряке. Придёт час, всё на свет божий выплывет, за всё лиходеи получат. Но покуда – ни слова о сём! Христом Богом заклинаю!
Велемир тяжело вздохнул, с виноватым видом подступил к Ходыне, дружески хлопнул его по плечу, тихо промолвил:
– Извини, друг, погорячился. – И не обращая уже более ни на кого внимания, вышел из корчмы.
Зима 1105 года выдалась на юге Руси суровой, снежной, с сильными ветрами, метелями, крепкими морозами. Жизнь замерла в ожидании весны, безлюдье царило на степном русском пограничье – в Поросье, Посулье, Побужье. Половцы вместе со своими конями словно вымерзли, не выдержав холодов, и лишь ветер гулял по степи, вздымая над землёй лихие снежные вихри.
В Переяславле полным ходом шла подготовка посольства в Венгрию. Послам надлежало выехать в Эстергом в конце зимы или ранней весною, когда ещё не растает снег и на реках не начнётся паводок.
– Надобно вам успеть до распутья, – говорил князь Владимир боярину Мирославу Нажиру и требовал, чтобы тот каждодневно торопил отроков, готовивших для дальней дороги обозы с пищей, одеждами, а также подарками угорскому королю и его вельможам.
Путь предстоял неблизкий, трудный, и потому нужно было загодя продумать всё до мелочей.
Среди других отроков грузил на возы тяжёлые тюки с поклажей и Олекса. Он уже знал, что поедет в далёкую Угрию, о которой и слышал-то только, что лежит она где-то на заходе, да ещё помнил, как Ходына говорил ему, будто в тех краях живёт много русов. Юноша жаждал проявить себя, прославиться каким-нибудь подвигом и с надеждой частенько поглядывал на заход: что там, впереди? Снова, как и перед походом на Меньск, им овладевало нетерпение, хотелось, чтобы скорее тронулись в путь обозы, проехали Киев, Волынь, а дальше… Он и сам не ведал, что там, дальше, и лишь верил, что, конечно, там найдётся место для свершения его сокровенных желаний.
