«Млад ты ещё, отрок, многого в жизни не разумеешь», – хотел было сказать он, но спохватился в последний миг и смолчал. Зачем тут говорить? Придёт время, и сам Олекса, Бог даст, всё будет понимать иначе. Неглуп он, да вот одна беда – лихость юная, безрассудство владеют им. И уж надо будет потом как-нибудь шепнуть тихонько Велемиру, что не певца, исходившего сотни вёрст по земле, нужно оберегать, но хрупкого юношу, готового лезть на рожон, лезть бездумно и безоглядчиво.
Утром посольство тронулось в путь. Впереди на резвых конях ехали в алых, подбитых изнутри мехом коцах, надетых поверх дощатых броней, четверо дружинников, и в их числе Велемир; за ними, охраняемый гриднями, двигался крытый возок, в котором, развалясь на мягких кошмах, сидел Мирослав Нажир. Он вёз с собою обитый медью тяжёлый ларец с грамотами князя Владимира королю Коломану. Следом тянулись длинной вереницей обозы, охраняемые конными ратниками с копьями в руках. На одном из возов, доверху наполненном соломой, сидел Ходына. Он кутался в потёртую свою шубейку и, чувствуя холод, поджимал под себя ноги.
Всю дорогу до Киева песнетворец вёл беседу с дружинниками, говорил, что знал, об Угрии, а знал он, сказать честно, немногим более других и потому болтал всякую околесицу о каких-то водяных, русалках на Дунае, о свирепой ведьме, что живёт в угорской степи, затем вдруг ни с того ни с сего стал рассказывать про неких бесов, что повадились посещать Печерский монастырь в Киеве – верно, в наказание чернецам, кои ведут себя вовсе не смиренно. То начнут драться друг с дружкой – аж грохот стоит в кельях, – а то внезапно примутся ходить по деревням и за девками бегать. В деревнях дивятся: мнихи, Божьи люди, а безобразия творят почём зря.
Воины слушали россказни Ходыны и, не в силах удержаться, громко и долго хохотали. Гусляр же с серьёзным видом, без тени улыбки на лице, продолжал свои речи: вдруг перешёл опять на угров и молвил о лантошах и хегедюшах – народных певцах, которые, вроде него, ходят по земле и слагают славные песни. Правда, латинские попы вельми не любят сих певцов. Часто чинят они над ними расправы – жгут на кострах, ослепляют, вырывают языки. В каждой земле свои порядки.
Путники переправились по льду на правый берег Днепра, вскоре достигли Киева и остановились на ночлег на подворье, которое всегда занимал, когда выезжал по делам в стольный, князь Владимир.
В Киеве боярин Мирослав Нажир мыслил задержаться на день-два. Нужно было, чтобы люди немного отдохнули перед долгой, утомительной и полной опасностей дорогой, накормили досыта овсом коней и помолились в соборе Софии Всевышнему, дабы оберёг Он их от болезней и ран.
Стоя на молитве в соборе Софии, отроки истово клали поклоны и давали клятвы: если вернутся целыми и невредимыми, или внести вклад в монастырь, или раздать милостыню убогим, или совершить какое иное благодеяние.
Конечно, поездка с послом – не военный поход, но на Руси было принято: кто выезжал на чужбину, непременно молил Господа даровать ему милость, позволить воротиться в родные места. К тому же в пути могло произойти всякое – и внезапное нападение коварного врага, и мор, да и как встретит их в Эстергоме Коломан, тоже не было ясно.
Русский человек вообще не любил покидать своей земли, ему казалось, что за её пределами, в неведомых странах, его всегда поджидает что-то недоброе, страшное, мрачное; поэтому мало кто из русов, оказавшись на чужбине, не мечтал о возвращении на родину.
– Ну вот, други, – сказал Ходына Велемиру с Олексой, как только они вышли после молитвы из врат собора. – Духовной пищей мы с вами сыты до самой Угрии. Аж до сей поры в ушах звенит от пенья.
– Ты прекрати-ка богохульствовать тут! – Велемир недовольно сдвинул брови.
– Да не к тому я, отроче. – Песнетворец лукаво усмехнулся. – Не вкусить ли нам, мыслю, топерича пищи телесной? Давайте-ка отпросимся у боярина, да в корчму. Знаю я тут одну. Кормят – персты оближешь!
Мысль Ходыны пришлась молодым дружинникам по вкусу. Олекса дружески хлопнул гусляра по плечу, а Велемир спешно побежал упредить Мирослава.
Боярин долго ворчал, качал седеющей головой, но в конце концов, махнув рукой, разрешил:
– Токмо чтоб ни в какую прю и драки не лезли! И лишнего не болтали чтоб! И вина сверх меры не пивали! А к вечеру были чтоб на Володимировом дворе!
Обрадованные молодые люди, весело переговариваясь, тотчас направили стопы в хорошо знакомую Ходыне корчму.
В просторной горнице с низким закопчённым потолком было дымно и душно, ноздри щекотал запах готовящихся яств. Трое друзей скромно устроились в углу за грубо сколоченным столом. Они не торопясь принялись за пищу и вино, услужливо поданное хозяином в большом глиняном кувшине, когда вдруг в корчму ввалились несколько уже изрядно подвыпивших торков из киевской дружины Святополка. Торки стали громко ругаться на своём языке, а затем один из них крикнул хозяину:
– Угощай, собака, воинов каназа!
Другой торок, увидев Велемира с Олексой и узнав в них переяславских отроков, засмеялся и, указывая на них грязным перстом, ехидно промолвил:
