– Бог охранил Олексу от стрелы предательской. – В голосе Велемира слышался презрительный холодок. – Нет, боярин. Не проси меня. Никому о толковне нашей и слова не скажу, да токмо – противно се!
Он поморщился и отступил к двери.
– Что ж, ступай. – Мирослав отомкнул тяжёлый засов. – Жаль, друже, жаль.
В глазах его, когда смотрел в спину уходящего молодца, полыхнули искорки гнева.
«Ему бы оставаться всюду чистеньким, как агнец! Честь, поединок! Тьфу! Пожил бы с моё, послужил бы сперва. Тогда б понял, что не прописные истины единые в основе бытия лежат. Жизнь куда сложней и запутанней».
Боярин тяжело вздохнул и грустно усмехнулся.
А ведь когда-то и он хотел быть таким (и был!) – честным, открытым, храбрым, простодушным. А теперь! Сколько грехов тяготит душу! Сколько тайных дел створил он!
Встав на колени перед иконами, Мирослав стал отбивать поклоны и читать молитву.
…Наутро пленного торка нашли мёртвым. В груди его торчал острый длинный кинжал. Челядинцы Мирослава торопливо сунули труп в возок и забросали сверху соломой. Воз неприметно вывезли за город и бросили в реку. В скором времени о происшествии забыли, только Велемир ходил весь день задумчивый и хмурился, ничего не отвечая на настойчивые расспросы Ходыны и Олексы.
Вспомнился ему давний разговор с незабвенной красавицей Марией. Тогда он отбросил в сторону, заглушил, постарался утопить в себе нарождающееся чувство к ней, посчитал недостойным для себя пользоваться её добротой, долг перед князем и товарищами всегда был и оставался для него выше всего прочего. Первое сомнение заронил ему в душу Ходына во время того жаркого спора в переяславской корчме. А теперь вот боярин Мирослав недостойным своим предложением словно открыл ему глаза на мир. Ради чего бился он с врагами, получал раны, рисковал жизнью? Чтобы сгубить потом по княжьему или боярскому повеленью свою душу, створив грех? Рубиться в жаркой сече, пасть, положить голову за други своя, за землю Русскую – да, на это он был готов, но чтоб вот так, подло, убивать безоружного?!
И подумалось: может, зря отказал он Марии, зря торопился в Переяславль к Владимиру, зря едет и сейчас в неведомую Угрию?
«Как воротимся, поеду к ней, увижусь, паду на колени, вымолю прощенье. И из дружины уйду тогда», – решил Велемир.
Он ни с кем не поделился своими мыслями и только Ходыне думал при случае рассказать о своей зазнобе. Один Ходына поймёт и одобрит его выбор.
В горнице теремного дворца Мирослав Нажир имел долгую беседу с князем Володарем. Сидели на резных стольцах друг против друга, глядели глаза в глаза, старались быть откровенными, но в то же время понимали, что всецело доверять один другому нельзя.
– Угрия нужна нам не враждебная, но соузная, – говорил боярин. – Потому и еду. Хощу проведать, воистину ли Коломан в нашу сторону не глядит.
– Коломан! – При упоминании угорского короля лицо Володаря исказил гнев, он в ожесточении сжал кулак. – Не верь ему, боярин! Он – поганого хуже! Вроде и не глядит на Русь, да всё примечает. Эх, не взял я его в полон после сечи на Вагре! Славно повоевали тогда! Теперь, как по зубам получил, всё норовит сей Коломан по-лукавому, по-воровски! Кознодей – одно слово! Урод горбатый! Попался б он мне в руки – придушил бы!
– Но Угрия надобна соузная, – спокойно повторил Мирослав Нажир. – И тебе, и князю Владимиру. О том следовало бы помнить, княже. Не гневайся.
– Да с такой сволочью, как Коломан, соуза никоего и быти не может! Он да Святополк – одного поля ягоды. Любую роту преступают, лиходеи!
– А коли угры с ляхами да Святополк скопом на тебя навалятся, княже, что делать будешь? На кого надеешься? – хитровато улыбнувшись, спросил Мирослав.
– Отобьюсь! – уверенно заявил Володарь. – Поглянь! – Он подошёл к окну, распахнул ставни и указал на дубовую стену с огромными башнями. – Перемышль никто не возьмёт, ни един ворог! Да и приходилось не раз бивать и ляхов, и Святополковых людей ратники мои на Рожном поле иссекли, и угров на Вагре с Боняком вместях искрошили!
– Перемышль не возьмут, зато иные грады повоевать могут. Теребовлю, Свиноград отберут у тебя. Что тогда? Нет, княже, неправо баишь. Угров от Святополка оторвать надо. С тем и еду.
Володарь ничего не ответил. По челу его пробежала глубокая складка.
«Говорит ведь не то, что думает. Совсем не то. Тоже непрост князь Володарь, – думал Мирослав Нажир. – Верно, с Коломаном сносится. И не токмо потому, что по матери двухродный брат Володарь королю угров. Слыхал я, дщерь Коломанову за своего сына сватает. Втайне се держит, не хочет до поры до времени планы свои раскрывать. Оно и верно»…
Долго гостить у Ростиславича Мирослав Нажир не стал, ему надо было спешить в Эстергом. Попрощавшись с гостеприимным хозяином, он на следующий же после разговора день продолжил свой путь.
