Иной раз, проезжая на коне по дощатому настилу новгородских улиц, Мстислав поражался, сколь велик и богат становился город, – везде встречали его купеческие лавки, мастерские ремесленников, храмы, которым несть числа. Каких только людей, какой только веры не увидишь теперь на просторных новгородских площадях, какой речи не услышишь! И приятно удивляла Мстислава всё возрастающая новгородская мощь, и страшила одновременно, чувствовал он силу, которая давила на него всё более и более с каждым годом. Сила эта была – бояре, купцы – «вящие» люди Новгорода. За ними тянулись ремесленные братства и прочие городские низы. С горечью слушал Мстислав шум беспокойного веча, всё чаще расходилось его мнение с мнениями бояр, и всё с большим трудом, используя всё своё выработанное с годами умение вести страстные речи, удерживал он буйных новгородцев от бунта – бунта против власти князя Владимира – ведь Мстислав, в сущности, был всего лишь наместником отца в этом вольном непокорном граде. Начнись такой бунт, и тогда уж точно доберётся, дотянется хищными своими дланями до Новгорода коварный Святополк. Недалеко и свеи – тоже великие охотники до чужого добра.
Вот если б, если б мог Мстислав стать независимым, отделаться и от отцовской опеки, и от Святополка, вот тогда бы узнал мир про его мудрость, его державный ум, его ратные подвиги, он показал бы себя, показал бы всем, на что способен, стал бы действительно великим. А может, наоборот, сделался бы лишь послушным слугой, холуём этих крикливых «вящих», и за воинским умением и державной мудростью его сокрылись бы тогда слабость, ничтожность, недальновидность?
Нет, надо держаться отца, идти его путём, собирать, объединять землю Русскую, а не расчленять её. Кто он один в своём Новгороде? Никто, нет у него опоры. Его опора – там, в Низовье[136], в отцовых землях, без них он – ничтожество, малость, песчинка.
За тяжкими думами проводил Мстислав время. Уже голова его начала седеть от грустных мыслей, от постоянных раздирающих душу внутренних противоречий.
Одно доставляло молодому князю радость – это собор Благовещения в Городище. Чудно сотворил его мастер Пётр – великий зодчий, умелец, другого какого не сыскать во всей Руси. В соборе хранилось теперь написанное по княжескому заказу великолепное Евангелие. Текст Евангелия писал молодой Алекса, сын пресвитера, золотом же писал Жаден – другой искусный мастер.
После драгоценную сию книгу тиун Наслав возил в Царьград, где оклад Евангелия дивно украсили золотом, драгоценными каменьями и радующими очи эмалями знаменитые на весь мир ромейские златокузнецы.
С удовольствием, бережно листал Мстислав страницы Евангелия. Всякий раз находил он в этой книге что-либо для себя новое, ранее непознанное, важное, существенное. Но особое восхищение испытывал молодой князь, когда глядел на оклад Евангелия, на словно сотканное из множества тончайших золотых нитей замысловатое кружево, в которое вкраплены были разноцветные каменья – яшма, изумруд, рубин. Не случайно сделана была в конце книги запись: «Цену же Евангелия сего один Бог ведает».
Мстиславу становилось очень приятно оттого, что вот он имеет у себя такую книгу, ведь любой «книжник» мечтал бы иметь её в своей библиотеке.
При дворе в Городище Мстислав собирал всякого рода людей, смыслёных в языках, в писании, переписке книг, и велел им заниматься переводами, а также переписывать и дополнять старые летописные своды, которые восходили ещё ко времени первого Новгородского епископа – Иоакима Корсунянина, что был рукоположен при Владимире Крестителе.
Впрочем, не особо доверял Мстислав этим людям – частенько он вёл летопись сам, а ночами заставлял молодых юношей-писцов заносить написанные им строки строгим уставом на длинные свитки.
Каждое утро, как правило, князь проверял труд писца. Он входил в душное утлое помещение, где ночью при свечах работал писец – чаще других это был сын пресвитера Алекса, – подходил к стульцу с подножием, садился на место переписчика и, разворачивая свиток или пачку перегнутых в два – четыре раза листов пергамента, пристально рассматривал выведенные чётко и аккуратно красивые маленькие буквы.
Рядом на низеньком столике всегда стояли чернильница и песочница – песком присыпали непросохшие чернила. Тут же, на столике, лежали перо, линейка и маленький ножик для чинки перьев и подчистки неисправных мест.
Юный Алекса частенько делал ошибки, хотя и очень старался. Иногда вместо «хлябь» напишет «хлеб», вместо «купель» – «кисель»; видно, сильно мучил мальца по ночам голод.
Мстислав улыбался, ласково трепал юного переписчика по волосам и никогда на него не сердился, зная, что грубый окрик, недовольство, ругательства могут навсегда отвратить Алексову душу от книжной премудрости. Пусть постигает он с радостью мир, ведь без знаний человек уподобляется тупой животине.
– Радуется купец, прикуп сотворив, и кормчий, в отишье пристав, и странник, в отечество своё пришед, тако же радуется и книжный списатель, дошед конца книгам, – говорил князь Алексе.
