– Ох, сыновец, и не молви! Княгиня моя в добром здравии, сыны малые тож вроде не хворают, да иная печаль душу точит. Первенец мой, Святослав, оставил мир. Снял с себя одежды княжеские, облачился в рубище, ушёл в Печеры, к игумену Иоакиму. Баил тако: «Единый день пребывания в монастыре, в доме Божьей Матери, лучше, чем тыща лет мирской жизни. Умереть за Христа – приобретение, а на навозной куче сидеть, подобно Иову, – царствование». Уж как ни отговаривали его, не внял мольбам нашим. Сидит топерича у врат монастырских, яко нищий. И имя иноческое принял – Николай, в честь Николая Чудотворца.
Мстислав потупил взор. Он хорошо знал Святослава, прозванного за набожность Святошей, и прекрасно понимал, что тот, как и его отец, тяготился княжескими заботами. Но отчего Давид вдруг завёл разговор о непутёвом своём сыне?
Черниговский князь, впрочем, и не стал скрывать своих мыслей.
– Княгиня у Святослава осталась, сыновец, с малой дщерью. Вот я и мыслю дщерь Святославову, дабы не пропала девка, за Всеволода твоего отдать.
– Но, стрый, – улыбнулся Мстислав, – мал больно Всеволод-то мой. Подрастёт – поглядим.
«Видать, не без Ольгова наущенья здесь обошлось, – мелькнуло у него в голове. – Домогается нынче Ольг соуза с отцом, боится, слабость свою чует. И брата за собою тянет».
Вслух Мстислав сказал так:
– С отцом побаить о сём должон я. Но, думаю, сговоримся о помолвке. Дело нужное. Крепить соузы меж князьями надобно.
Давид просиял и пригласил племянника в трапезную, куда челядинцы уже носили яства и где молодые отроки, скромно стоящие у стен, готовились прислуживать князьям за столом.
Появилась в трапезной Давидова супруга, княгиня Феодосия – моложавая, смуглолицая, с чёрными большими глазами. Мать княгини была то ли из торков, то ли из берендеев, и дочери достались от неё восточные черты лица и смуглая кожа.
Следом за женой Давида к столу прошла Христина – довольная, улыбающаяся. Ей по нраву пришёлся Чернигов, а боль в голове постепенно стихла.
Столы ломились от яств, бурной рекой лилось вино, говорились велеречивые здравицы, одно за другим менялись блюда: лебеди в сметане, зажаренные целиком молочные поросята, рыба, соленья, овощи. К концу пира, уже поздним вечером, у Мстислава кружилась голова и рябило в глазах от красочных одеяний Давидовых ближников. В ушах у него звенело от гудков, гуслей, сопелей.
Наверху, над ними, в особом покое, вкушали трапезу обе княгини вместе с боярскими жёнами. Там царила благочинная тишина и велись негромкие беседы. Мстислав волей-неволей позавидовал Христине – ей не приходилось видеть и выслушивать столько, сколько ему. Вообще привыкший к строгости и суровости, воспитанный вдали от шумной суеты южнорусских городов, Мстислав с нетерпением ждал, когда же бояре разойдутся и можно будет перетолковать с Давидом о деле.
Но изрядно подвыпивший дядя едва держался на ногах и громко икал, красное хиосское вино текло у него по усам и бороде. Серьёзный разговор пришлось на время отложить.
Утром Давид показал Мстиславу новую каменную часть своих хором. В огромной гостиной зале трудились два молодых резчика по камню. Они украшали изображениями зверей и птиц и замысловатыми узорами две толстые колонны.
– Вельми знатные мастера, – хвалил Давид своих резчиков. – Гляди, сколь баско.
Он указал на искусно вырезанного на колонне большого тура. Мастера удачно передали его дикость, свирепость, в каждой его черте просматривались ярость и готовность к удару.
«Наши новгородские получше будут», – подумал с усмешкой Мстислав и тут же удивился тому, что считает новгородцев «нашими». Всё-таки прикипел он душой к этому городу.
Когда, наконец, князья расположились в палате в верхних покоях, Мстислав начал не спеша, тщательно обдумывая каждое слово, говорить о половцах.
– Верные люди шлют из степи недобрые вести. Боняк сговаривается с Шаруканом. Имеем догадку – вновь входят поганые в силу. Нынче вот уже приходили. Правда, ратью невеликою. Прошлым летом тож. Пора, стрый, дружину тебе готовить. И полки пешие такожде собирать. Чую, ратиться придёт.
– Ох, сыновец! – сокрушённо качая головой, со вздохом простонал Давид. – Нелегко нам ноне. Сам видал, верно, как ехал: поля пусты, безлюдье окрест, голод, нищета. Брат младшой Ярослав в Муроме – тож помочник плохой, тяжко страдает он от набегов булгар волжских да черемисов[144]. Но уж коли надобно вельми будет, так и быть, пошлю, коли Бог даст, дружину черниговскую и северскую на подмогу отцу твоему, князю Владимиру. Ибо князь Владимир – обо всей земле Русской радетель. Слава его на весь белый свет гремит. Сам я стар уж стал, куда мне на рать идти. А вот Ольг, верно, пойдёт, и сыны мои, Ростислав и Всеволод, такожде.
