– Благодарение Господу, братец. Лепо всё. Хощу о деле важном с тобой потолковать. – Евдокия села на обитую бархатом высокую скамью и, взволнованно перебирая перстами, тихо заговорила: – Ведаешь ты, сколь много горестей пришлось мне испить в жизни. Без малого два десятка лет уж минуло с той поры, как преставился муж мой. Живу я ныне, яко горлица на сухом древе. Тоскую, страдаю одна в тереме пустом. Молю, брате единокровный! – Она внезапно рухнула на колени, схватила тонкую длань Святополка и облобызала её. – Отдай меня… За боярина Туряка!
Святополк ждал чего угодно – мало ли какая глупость может взбрести на ум бабе, – но только не этого. Аж присвистнув от изумления, он медленно встал со стольца и, ошарашенно глядя на Изяславну, всё ещё стоявшую на коленях, попятился к закрытому ставнями окну.
Он долго молчал, обдумывая слова сестры, затем поднял её за плечи, поцеловал в бледную щёку и, стараясь придать голосу ласку, промолвил с улыбкой:
– Подумать надо. Как порешу, скажу. Нынче же. Ты ступай покуда, сестрица.
Евдокия покорно вышла.
Оставшись один, Святополк принялся, по привычке вышагивая из угла в угол, лихорадочно размышлять, пользу или вред принесёт ему замужество сестры. Конечно, негоже держать Евдокию при себе. Постричь её в монастырь – иное дело, но в монахини она идти не хочет. Выдать за иноземного государя – вельми стара. Выходит, самое лучшее – отдать её какому боярину. Туряк как раз подходит.
Во-первых, слишком много власти взял в последние годы Путята – надо дать ему острастку, приблизить к себе кого иного.
Во-вторых, сей Туряк повязан с ним, Святополком, будет предан ему, как пёс. Ибо есть на душе у боярина грех – участие в ослеплении Василька Ростиславича. Дело давнее, забытое, девять лет минуло, как случилось, но аще что, можно б и напомнить кому следует.
Надо будет, пожалуй, послать Туряка посадником в Туров. Человека вернее не подобрать. Да и на службе старателен он, не ленив, дело своё разумеет. Иное удивляет: как сумел он, лиходей, завоевать сердце Евдокии? Видать, непрост, ох как непрост боярин Туряк! Ухо надлежит с ним держать востро! За каждым шагом его следить надобно.
После недолгих раздумий Святополк вызвал слугу, приказал принести лист харатьи и немедля звать сестру. Когда Евдокия, бледная от волнения, явилась перед ним, великий князь медленно, спокойным голосом сказал ей:
– Так и быть, выдам тебя за Туряка. В приданое получишь волости под Каневом, село близ Вышгорода, три дома в Киеве. Мужа же твоего в Турове посадником поставлю. Мыслю, с ним и поедешь.
Сердце Евдокии забилось от радости, она бросилась брату на шею и, плача, покрыла его лицо поцелуями…
…Встревоженный внезапным вызовом в княжеский дворец, Туряк, мягко ступая по мозаичным плитам, торопливо прошёл через крытую галерею в высокую горницу.
Святополк, в синем зипуне и островерхой шапке, восседал на стольце. По правую руку от него на скамье пониже сидела Евдокия. В глаза Туряку бросились её ярко-красное платье и сплошь затканный розовым новгородским жемчугом кокошник.
Боярин земно поклонился князю и княжне.
– Звал, княже? – спросил он несмело, выпрямившись и не без опаски посматривая на кажущееся надменным лицо Евдокии, на её каменный подбородок и поджатые губы.
– Так, боярин, – промолвил Святополк. – Мыслю, оженить тебя надо. Вот сватом буду. Люб ты сестрице моей.
– За честь превеликую почту! – Туряк рухнул на колени и коснулся челом пола. – Великую милость явил ты мне, худому и недостойному рабу Божьему!
– Люба ли тебе Евдокия? – сдвинув брови, строго спросил Святополк.
– Люба, княже, вельми люба.
– Ну так на сей же седьмице и свадьбу сыграем. Пир учиним на сенях, бояр созовём, гостей иноземных, купцов знатных. На том и порешим.
– Скор ты на руку, княже. – Туряк качнул головой, отступил на шаг и ещё раз поклонился.
Хоть и добрая была весть, хоть и мечтал он давно добиться руки великокняжеской сестры, но очень уж как-то неожиданно и быстро всё створилось.
Стоял Туряк ошарашенный, изумлённый, ещё не почуявший никакой радости, и видел перед собой улыбающееся нарумяненное лицо Евдокии. Княжна смеялась, некрасиво кривя губы, восторженно говорила ему что-то там о счастье, о любви. Сорвавшись со скамьи, она бегала, металась по горнице, сновала между ним и Святополком, а Туряк в ответ только натянуто, через силу улыбался и раздумчиво кивал.
В полной мере ощутил сладость своей победы Туряк уже дома, на своём подворье. Потирая руки, он засмеялся, заливисто и звонко, словно несмышлёный ребёнок, и восторженно прошептал:
– Вот и свершилось! Слава Христу!
Целую неделю гремели на княжеских сенях весёлые пиры. Ломились от яств столы, за которыми объедались и обпивались столичные бояре; сыпались в собравшуюся возле двора толпу звонкие пенязи; разряженная в шелка, улыбалась от души невеста. Такой довольной и радостной отродясь не видели её родичи и домочадцы. Рокотали гусли, отбивали дробь барабаны, визжали сопели; кривлялись, бегая вокруг столов, потешные скоморохи.
