Он угрожающе поднёс к лицу песнетворца увесистый кулак. Ходына, вздохнув, замолк.
«Слова не скажи, тут же кулаками грозят!» – Гусляр досадливо сплюнул и направил стопы в вежу. Снова пошёл дождь, Ходына услышал, как ударили тяжёлые капли по плотному сукну вежи. Издалека доносились негромкие голоса и оклики сторожей. Ходына сомкнул веки и, повалившись на кошмы, забылся глубоким сном.
…Утром, едва забрезжил рассвет, Мирослав Нажир и его спутники были уже на ногах. Дотошно пересчитывали обозы с добром, готовили к переправе коней, начищали кольчуги и шеломы. Боярин нарядился в дорогие одежды; поверх шёлковой рубахи изумрудного цвета, расшитой золотыми нитями, надел цветастый кафтан с длинными рукавами и высоким воротом. Шапка с широкой опушкой отливала разноцветьем драгоценных камней, сафьяновые жёлтые сапоги сажены были жемчугами.
На дружинниках поверх дощатых и чешуйчатых броней ярко пламенели коцы с серебряными застёжками, подбитые изнутри мехом. Даже Ходыне дали новую свиту, нарядную, шитую из иноземного сукна, и узкие ромейские хозы[150] синего шёлка. Пояс с золочёной пряжкой перетянул тонкий стан певца. Ходына, как ребёнок, радовался обновке и хвастался перед Олексой и Велемиром. Никогда ещё не носил он таких дорогих праздничных одежд.
Взоры русов обращались вдаль, на правый берег Дуная. Невысокая горная гряда окаймляла расположенный в крутой излуке большой город. Видны были деревянные и каменные дома, пристань с ладьями. На ветру колыхались разноцветные ветрила. Зубчатая каменная стена окружала скалистый холм в центре города.
– За стеной королевский дворец, палаты архиепископа, дома баронов и других знатных лиц, – пояснил Мирославу Нажиру проводник, указывая нагайкой.
Переправлялись через Дунай по мосту, уложенному на больших ладьях. Ладьи были связаны друг с другом канатами из толстой пеньки и прикреплены к огромным столбам, высившимся на обоих берегах. Пенящиеся мутные волны сильно раскачивали этот кажущийся хрупким, непрочным узкий мост. Пахло речной тиной, рыбой и смолой.
За переправой сели на коней. Боярин Мирослав Нажир, гарцуя в седле, медленно и важно поехал во главе посольства по мощённой камнем улице.
Путники с немалым удивлением взирали на строения угорской столицы. Всё тут было для них новым, диковинным – и мост на ладьях, и каменные стены, и латинские храмы, лишённые праздничного блеска православных церквей и соборов.
Мирослав Нажир заранее подготовил речь к королю Коломану и про себя раз за разом беспрестанно повторял пышные выражения и витиеватые обороты. По обе стороны от боярина торжественно ехали на статных белых конях дружинники в сверкающих на солнце булатных шеломах. Их вид, грозный и величественный, вызывал огромное любопытство среди горожан, которые оставили на время повседневные хлопоты, с шумом высыпали на улицу и неотступно провожали русов взглядами.
Чувствуя на себе тысячи очей, послы умолкли и так в молчании продолжали путь до самых врат королевского дворца.
Все русы, не исключая даже Мирослава Нажира, испытывали некоторое смущение и скованность, и только Ходына не обращал ни на кого внимания. Лукаво подмигивая, он говорил Олексе:
– Как круля узришь, гляди, друже, в обморок не упади. Ибо Коломан сей – уродец неописуемый.
Олекса, привыкший относиться к сильным мира сего с почтением, гневно посматривал на песнетворца, на устах которого играла усмешка, и недовольно цыкал на него:
– Тихо ты! Замолчи!
…Во дворце Мирослава Нажира вместе с Олексой, Велемиром и ещё двумя мечниками провели в огромную залу. Здесь их встретили «лучшие и достойные лица» – члены королевского совета во главе с палатином. Старый седовласый палатин, второй после короля человек в государстве, облачённый в расцвеченное золотом ромейское платье из фиолетового аксамита[151] со сказочными грифонами и птицами в круглых медальонах, с саблей в отделанных серебром ножнах, висевшей на поясе, осведомился, как было принято, о здоровье князя Владимира, о самочувствии послов, о трудностях дороги. После русов пригласили в другую залу, ещё бóльшую первой, в глубине которой на высоком престоле торжественно восседал Коломан. Король угров был одет в кафтан красного цвета с золотым узорочьем по вороту и рукавам. На узкие плечи его поверх кафтана была наброшена отороченная горностаем мантия, под которой предательски проступал горб. Он искоса, с подозрительностью оглядел послов своим единственным видевшим глазом.
Король был невысок, худ, бороды не носил, как и многие угорские вельможи, зато имел длинные и тонкие усы. Глаза у него были тёмные, чуть с раскосинкой, причём левый от рождения не видел вовсе и казался стеклянным, неживым. На скуластом жёлтом лице выделялся прямой небольшой нос и маленький рот с тонкими змеиными губами. Вообще в облике короля проглядывала скрытая жестокость, и достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять: да, этот человек мог приказать ослепить родного брата.
