Доблестью и отвагой можно завоевать себе славу, земли, богатство, но нельзя удержать завоёванное, не полагаясь на хитрость и державный ум. Вот Готфрид – отнял у турок Иерусалим, а всего год спустя неосторожно наелся кедровых орешков, которые преподнёс ему в дар один сарацинский[152] вельможа, да отдал Богу душу.
Ради чего же лить кровь, если эта кровь бессмысленна и ничего не остаётся после тебя? Исчезает, будто дым, всё, к чему стремился, чего добивался, о чём мечтал. Глупо.
Но, кажется, он опять отвлёкся и ударился в воспоминания.
Издав тяжёлый вздох, Коломан встал, взял в руку свечу и, хромая, медленно поковылял в женскую половину дворца.
Предславу – белокурую, сероглазую, полную цветущей красоты и обаяния – он застал возле сундуков с одеждами. Камерарии раскладывали на крытых белыми скатертями столах аксамитовые, парчовые и суконные платья, а юная княжна со тщанием рассматривала каждое, выбирая, какое бы ей надеть завтра на пир.
Увидев в дверях короля, она с натужной улыбкой поспешила ему навстречу.
– Вот платья. Пусть его величество скажет, какое более ему по нраву. В том платье я и буду на пиру.
Коломан подошёл к столам и долго смотрел на разложенные ткани.
– Здесь всё красиво. Выбор нелёгок, – признался он. – Пожалуй, подойдёт вот это.
Он указал на далматик[153] цвета кожи ящерицы.
– И надень ромейские сандалии, украшенные сапфирами и рубинами. Пусть знают на Руси, что живёшь здесь во славе и в достатке.
– Хорошо. – Предслава велела убрать платья и поднялась следом за королём в верхние покои.
– Не скажешь ли, о чём говорил боярин Мирослав? – сгорая от нетерпения, спросила она. – Мне очень хотелось бы знать.
– Этот боярин – старый лис. Лукавый, так и не сказал пока, зачем послан.
– А князь Владимир, его сыновья – братья мои двухродные? Что о них известно нового?
– Стрый твой как будто в добром здравии.
Предслава удовлетворённо кивнула головой.
– А что ещё передал князь Владимир? – тихо спросила она. – Пусть ваше величество знает, что любая весть со своей родины мне важна.
– Прислал грамоты со златыми печатями. Справлялся о любезной племяннице своей. В дар тебе присланы иконы некоего мастера Алимпия, чаши серебряные, ткани аксамитовые, меха. Из города Нова брат Мстислав шлёт тебе шкур куньих целый воз; другой брат, Ярополк, дарует книги в драгоценных окладах.
Предслава грустно улыбнулась. Как далеко от неё были сейчас и дядя Владимир, и братья, и Киев! Она давно поняла: здесь, в Угрии, кипит совсем иная жизнь, со своими страстями, радостями, переживаниями. Всё, что осталось на Руси, у неё за спиной, становилось теперь, со временем, чужим ей, как бы убегало от неё, уходило в неведомую даль. Словно из иного, потустороннего мира явились эти послы с дарами, грамотами, иконами. Куда ей всё это, зачем? Для чего лишний раз напоминать о родной земле – родина для неё теперь тут, в Эстергоме.
Она старательно и твёрдо оберегала свою православную веру, не принимала латинской веры Коломана и его приближённых, держала при себе русского священника, вносила вклады в православные монастыри и церкви в Угрии, но всё же… Как отчуждена она теперь от Руси, от её лугов и лесов, от стремительного Днепра, от крепостных стен милого сердцу стольного Киева!
На чистые серые глаза Предславы навернулись слёзы. Нет, несмотря ни на что, ей было бы всё-таки жаль потерять тоненькую ниточку, связывающую её с близкими, родными людьми, и она была рада тому, что о ней помнят, её не забывают, хотя отделяют её от Руси сотни вёрст.
Посольство разместилось на гостином дворе, в доме, построенном русскими купцами, которым частенько доводилось бывать в Эстергоме по торговым нуждам.
Просторные светлые деревянные горницы сильно отличались от мрачных зал дворца. Словно повеяло на переяславцев Русью, показалось, что они и не покидали родных мест – так близки им были широкие дубовые столы, обитые анбургским[154] сукном лавки, образа на стенах, окна со ставнями, украшенными затейливой резьбой, висящие на цепях паникадила.
– Словно дышать легче стало, – рассмеялся Ходына. – Приходилось бывать мне в княжьих хоромах, но столь мерзких покоев, как Коломановы, ей-богу, други, николи не видывал.
– Ну, ты не шибко-то тут разглагольствуй! – недовольно нахмурил брови боярин Мирослав. – И чтоб отныне ни единого худого слова о короле от тебя не слыхать было! Мало ли, доведёт кто до королевских ушей – ни пенязя тогда за душу твою не дам! Князья да короли на расправы скоры!
Ходына, Олекса и Велемир расположились в тесном покое рядом с сенями. Беглый закуп Филипп Редька, которого Велемир взял себе в оруженосцы, на дворе чистил шеломы и кольчуги.
Уставшие с дороги молодые люди забрались на полати и весь вечер провели в разговорах.
– Не по нраву мне в Угрии, – говорил Велемир. – Народ злой какой-то, дикий, на нас, русов, искоса глядит.
– Брось ты, Велемир, – усмехнулся в ответ Ходына. – Люд – как везде. А что хмуры – то потому как налогами их задавили.
