На фоне радости остальных необычно мрачными выглядели двое – Олекса и Ходына. Каждый из них страдал, думая о своём, и если для Олексы подобное состояние было в диковинку и он даже немного удивлялся тому, что никак не может выбросить из головы вымученную улыбку юной королевны, то Ходына всё прекрасно осознавал – осознавал прежде всего то, что, как птица-лебедь в небе, ускользает, улетает от него казавшийся неиссякаемым источник, который питал его песни. Тем источником была Мария, ослепительная, божественная её красота, её смех, её душа – чистая, будто росинка на утренней траве. Песнетворец тяжко вздыхал и горестно сжимал уста. Порой его охватывало отчаяние, затем оно сменялось печалью и тоской, на смену печали приходила внезапно какая-то ясность мысли и жажда слагать песни в честь навсегда потерянной для него возлюбленной; тогда он испытывал облегчение и предавался минутной радости, которая подобна была яркой вспышке молнии. Но радость и ясность тут же проходили, и снова в душу Ходыны закрадывалась печаль. Сначала незаметная, она постепенно разливалась, наполняла его существо и, наконец, овладевала им всецело. И никуда деться от неё было нельзя – в жизни всегда находится место грусти.
Другое дело Велемир – тот уже в мыслях встречался с Марией, обнимал её, целовал, восхищался ею, и лишь изредка вдруг, словно стрелой, ударяло ему в сердце: а вдруг с ней что стряслось?! Мало ли какая беда могла случиться! Время ныне лихое, тревожное.
Молодец всё торопился ехать вперёд, ему казалось, что посольство движется по дороге прямо-таки непозволительно медленно, он то и дело норовил пустить коня быстрее, но строгий окрик боярина заставлял молодого воина со вздохом и едва скрываемым недовольством придерживать ретивого вороного.
…В Переяславле довольный Мирослав поспешил с докладом ко князю Владимиру.
– Уграм, княже, ныне не до нас! – объявил он с радостным блеском в глазах. – Погряз король Коломан в делах на Ядранском море. Ныне воюет с венецейцами, ищет соуза на Сицилии, у нурманов тамошних. При мне приезжали к нему послы от князя тарентского[162]. Тому венецейцы тоже яко кость в горле, он всю торговлю морскую под себя сгрести жаждет.
– Стало быть, склоки повсюду идут, свары, которы, – задумчиво кивая головой, заключил Владимир. – Оно для нас теперь и к лучшему. Коли на половцев пойдём, никто за спиною нож острить не будет. А к рати с погаными готовиться надобно. Как зима наступит, поеду со княгинею и с молодшей дружиной в Смоленск, с сынами побаю, на полки тамошние погляжу. Потом в Ростов отроков пошлю, пешцев собирать стану. Имею вести: летом Боняк с Шаруканом в набег пойдут. Словили мы за Сулой посла, что промеж ними ссылкой ведал.
Ну а покуда меня в Переяславле не будет, гляди в оба, боярин. Как бы лиха не сотворили нам. Тысяцкому Станиславу Тукиевичу уже баил о том, токмо он, Станислав, горяч вельми. Мыслю, ты в сем деле поболе пользы принесёшь…
Тем временем в покоях княжеских дружинников, которые располагались прямо внутри крепостной стены детинца, Велемира встретили лукаво улыбающиеся Василий Бор и Эфраим.
– Угадай-ка, друже, о ком для тебя весточку имеем? – спросил со смехом молодой Василий.
– Ну, верно, об отце-матери, о ком ещё? – пожал плечами Велемир.
Сердце его забилось от радости. «Ужель она, милая дева?!» – ударила ему в голову сладостная мысль, подобно тому, как ударяет в лицо аромат свежего цветка.
– А вот и не об отце, не о матери весть тебе, – сказал Эфраим. – Есть некая дева, красна собою. Вот и велено передать тебе, чтоб послал гонца в Речицу. Ну да, верно, ты и сам помчишь туда. А коли так, то и мы с тобой поедем. Одного тебя не пустим. Ибо уже один раз съездил ты – едва голову на плечах уберёг…
Отпросившись у князя, Велемир наутро стрелой понёсся в Речицу. Сопровождавшие его Василий и Эфраим едва сдерживали порыв нетерпеливого молодца.
На сей раз, слава Богу, обошлось без неприятностей. Правда, уже возле самой Речицы навстречу им попались двое всадников-торков, но, узрев облачённых в боевые доспехи дружинников, они поворотили в сторону, бросились вниз с кручи к берегу Днепра и вскоре исчезли в снежной дымке.
– Неспроста они тут, – насторожился всегда чуявший загодя опасность Эфраим. – Поторопим-ка коней.
– Да ну тебя! – рассмеялся беспечный Василий Бор. – Гляди, какого стрекача дали торчины!
Велемир вовсе не обратил внимания на торков; слушая спор товарищей, он лишь досадливо пожимал плечами. Стоит ли заниматься пустыми разговорами, когда совсем близко – дом его возлюбленной. Уже, можно сказать, рукой подать до неё, а эти вечные спорщики снова устраивают какую-то нелепую перебранку.
Тем не менее Эфраим настоял на своём, что, собственно, было только на руку Велемиру. Воины подхлестнули коней, и вскоре взорам их открылись высокие терема боярина Иванко Чудинича.
