На глаза Предславы в то время, как пел Ходына, навернулись слёзы. Сколь верно и точно сказал певец! Воистину, она безвозвратно потеряла, оставила там, на Руси, не просто частицу своей жизни, а словно бы часть самой себя, лишилась чего-то родного, выронила в чаще леса в валежник дорогое изумрудное украшение – бесценный Божий дар – и теперь ходит совсем в другом месте, в чужой стороне и мечтает заново обрести утраченное, не понимая, что не вернуть прошлого, не поворотить вспять течение лет, как нельзя во второй раз войти в одну и ту же реку.
Усилием воли королевна сдержала рыдания, на устах её промелькнула вымученная грустная улыбка. И никто, наверное, не увидел слёз на чистых серых очах, даже Коломан, обычно такой внимательный к своей невенчанной супруге. Но сейчас король был целиком погружён в размышления.
«Странный всё-таки народ – русы, – думал он. – Несказанно странный! С чего вдруг запел этот певец о какой-то красе, об утерянном счастье? Вот вокруг царит веселье, а он посвящает княжне Предславе полные грусти стихи, и все русы нисколько не удивлены этому».
Коломан недоумённо пожимал плечами.
Но оказался среди гостей человек, который заметил слёзы Предславы, и человеком этим был Олекса. Случайно скользнул его взгляд по лицу королевны, такому прекрасному, светлому, чистому, увидел он её слёзы, и что-то вдруг будто оборвалось в душе молодца. Так, не спуская с неё глаз, очарованный, заворожённый, и досидел он, как во сне, до конца пира, а после, когда посольство воротилось на гостиный двор, накинулся с упрёками на Ходыну:
– Ведь несчастна она! Живёт с уродом ентим! Отец родной за воз серебра, почитай, её продал! Ужель слеп ты, певец?! Почто ещё боле распечалил её песнью своею?!
– Кто несчастен? О чём это ты баишь, друг Олекса? – удивился Ходына. – Ты, часом, не рехнулся?
– А ты будто не ведаешь! О Предславе, королевне, княжне нашей, речь веду.
– Высоко воспарил, сокол! – присвистнул изумлённый Ходына.
– Князю Владимиру расскажу, пущай воротит её в Переяславль. Нешто не знает он, не ведает, что силою сей мерзавец Коломан любимую племянницу еговую на постель возложил?! Но сколь, сколь красна она, Ходына!
– Ты глупости не болтай, друже. – Ходына нахмурился. – И не вздумай князю Владимиру по возвращении нашем чего наплести. В немилость попадёшь, полетишь из дружины. И ведай: князю Владимиру соуз Переяславля с Угрией вельми надобен. Князья всегда так: не людей – города и земли роднят.
Олекса ничего не ответил. Отсутствующим взором смотрел он куда-то поверх песнетворца и тихо шептал:
– Боже, сколь красна!
Ходына попытался представить себе Предславу и… не смог. Он не заметил её красоты, её отуманенных грустью очей, как не заметил и её улыбки, для него она была королевной и княжеской дочерью, и никем больше. Другой лик, прекрасный и светлый, заслонял собою всё остальное, и ничего, кроме этого лика, этой девицы, ждущей сейчас в далёкой Речице вестей, но не от него, Ходыны, а от другого, к его великому разочарованию, не волновало сейчас его душу, не вызывало в нём восхищения, преклонения, радости.
После Ходына сказал хмурому Олексе:
– Вот видишь. Говорил, будто токмо краса церквей и соборов вечна. Нет, друже. Краса людская есть творенье Бога, она – выше красы храма. Ибо храм сотворён людьми, человек же – Богом.
И ласково глядя на друга, тихо добавил:
– И тебя тоска замучила. Но ничего. Воротимся в Русь, всё позабудется.
Олекса же всё думал о Предславе. Он открыл, внезапно для себя, неведомый доселе мир, полный обаяния, великолепия, очарования, он как будто жил сейчас этим миром; кроме этого вновь открытого, всё отступило на второй план – его собственная жизнь, песни, служба в дружине, воинская слава. Молодец переживал своё первое глубокое чувство к женщине – женщине, казавшейся ему несчастной, заточённой в мрачном сыром замке, навсегда лишённой обычных земных радостей. От жалости к ней он беззвучно расплакался, уткнувшись лицом в подушку, и до утра не сомкнул очей.
Тем временем в покой вернулся со двора беглый закуп Редька. Понурив голову, он со вздохом промолвил:
– Не, не останусь в уграх. Тута порядки ещё хуже, чем у нас на Руси. Боится, видать, король заговоров да бунтов. Коли улицы, и те по ночам цепями перегораживают, так на человека и подавно хомут наденут. Поеду с вами назад на Русь, а там… – Он махнул рукой. – Будь что будет.
В запылённой свите ворвался в Золотые ворота Киева на лихом жеребце маленький боярин Клима. Бородёнка его тряслась от страха, хитрые глазки испуганно бегали по сторонам, зубы отбивали барабанную дробь.
