– Песцовая шуба, из полунощных стран. Песец, бают, зверёк навроде лисицы. Бывает белый, а иной, реже, голубоватый. Краса – дух захватывает! Купцы новогородские покупают мех ихний у самояди. Самоядь[164] же – народ, живёт он на Двине-реце, и дале на восход.
Туряку хотелось плеваться от раздражения, от злости.
«Безмозглая дура! Мои же слова токмо и повторяет, ничего своего! И разве такой, как она, можно доверить хоть самую малую тайну! Всё выболтает, всем расскажет!»
В палату прошла великая княгиня, Туряк поклонился ей в пояс. Черноокая дочь Комнина чуть улыбнулась ему, надменно, покровительственно кивнув головой в высокой нарядной кике.
Нет, больше этого ему не вытерпеть! Боярин сослался на важные дела и едва не бегом выскочил из бабинца. Щёки его пылали, голова кружилась, в глазах рябило от разноцветья красочных одежд. Остоялся в холодных сенях, спустился с крыльца во двор, медленно взобрался на коня, тронул его боднями. За воротами, на улице, слез на землю, кинул повод челядину, пошёл пешком, слыша, как скрипит под ногами снег. Перед глазами стояла Мария, красивая, такая, какой видел он её в последний раз на площади возле собора Софии.
…Боже, зачем, зачем создал ты такую красоту?! Зачем ранишь сердце моё этим великолепием?! Зачем заставляешь страдать?! Ведь она, эта красота, неуловима, призрачна, как призрачны все мы, все наши земные дела!»
Но она есть, она где-то рядом, она будоражит, тревожит душу, она отталкивает, отстраняет от него все прочие дела и помыслы. Вот стоит, улыбается, словно издевается над ним, над его чувствами, над его сердцем.
…Звеня бубенцами, с грохотом ввалился в ворота боярских хором возок Евдокии. Сама боярыня, грузно, тяжёлой поступью, с одышкой поднялась к мужу в покой. Обхватила за шею, приложилась головой к плечу.
Туряк равнодушно гладил её по распущенным жидким волосам, Изяславна игриво дёргала его за длинные вислые усы, хохотала как девчонка.
– Боярыня Анастасия звала на ловы в Вышгород. Птиц ловить, зайцев, – говорила Евдокия.
– Поезжай. Возьми только охрану. Помни: поганые близко. Хоть и зима, да чёрт их знает. Иной раз они и средь зимы внезапу налетают. А потом плати за тебя выкуп. – Туряк холодно рассмеялся.
Евдокия села возле него на скамью, облокотилась о стол, подпёрла рукой щёку.
– Купишь мне песцовую шубу? Ни у одной боярыни стольнокиевской такой нету.
– Вельми накладно, Евдонюшка. По миру ты меня пустишь со своими расходами. Вон за сию шубу сколь сребра выложил, за рукавицы немцу, за шапку с налобником купцу-новогородцу. Ведь я – не царь Крёз[165], дорогая, служивый я боярин. Брату твоему службу правлю. Вот воротимся в Туров, тогда. Вытрясу с людинов поболе.
Евдокия обиженно скривила губки.
– Хочу шубу! Нынче же! – Лицо её передёрнулось от обиды, на глазах заблестели слёзы.
«Капризная глупая бабёнка! Тож, княжна! Подавай ей без конца сребро, злато, ожерелья, меха! О Боже! Угораздило меня к сей старой карге подластиться!»
Туряк заёрзал на скамье, вздохнул, обнял Евдокию, тихо вымолвил:
– Ладно. Токмо боле не проси ничтоже[166]. После, после иное.
Изяславна просияла.
Туряк встал, отошёл к окну. Кусая усы, молча смотрел на мятущиеся снежные клубы. И опять перед глазами возникала улыбающаяся сероглазая красавица Мария, и грызла сердце его тоска по неразделённой любви. И снова сомнения, колебания, страхи охватывали душу.
Зиму 1106–1107 года Мстислав провёл у себя в Новгороде. Теперь, как ни странно, он стал реже выезжать на полюдье, чаще поручал ведение дел своим посадникам, тиунам, старшим дружинникам, не устраивал охот и пиров. Подсознательно чувствовал он: здесь, в Новгороде, не будет у него никогда подлинного величия; только в непрерывных трудах, в походах из одной стороны в другую, через огромные пространства, в вечном непрекращающемся движении состоит смысл княжеской власти, смысл жизни. Открылась Мстиславу эта истина вскоре после встречи с отцом, когда прочитал он и вник в его «Поучение чадам».
«А ещё поведаю вам, дети мои, – писал князь Владимир, – о трудах своих, о том, как я трудился, пути совершая и ловы с 13 лет. Первый путь был к Ростову, послал меня отец, а сам пошёл к Курску; после второй путь – к Смоленску со Ставком Гордятичем, после того он отъехал в Берестье с Изяславом, а меня послали к Смоленску, а из Смоленска пошёл я к Владимиру. В то же лето посылали меня к брату на пепелище в Берестье, которое ляхи пожгли, и был в ту пору город тих. Оттуда уехал я к отцу в Переяславль, а после Пасхи – из Переяславля во Владимир, оттуда – в Сутейск мир творить с ляхами. Оттуда после на лето к Владимиру поехал опять. Потом послал меня Святослав к ляхам: ходил я за Глаговы до Чешского леса, ходил по землям их 4 месяца. В то же лето дитя у меня родилось первое, новгородское (
