Навстречу путникам на соловом[163] угорском иноходце, который лёгкой величественной поступью словно бы плыл над покрытой белым снегом равниной, выехала из ворот всадница в парчовой шапочке и малиновом плаще, наброшенном поверх кожуха. Велемир, тотчас узнав свою спасительницу, спрыгнул с коня, бегом ринулся к ней, помог сойти на землю и, не в силах вымолвить ни слова, молча, с восторгом смотрел на её прекрасное лицо с разрумянившимися на морозе щеками.
– Ждала тебя, ездила, выспрашивала, – тихо, почти шёпотом вымолвила Мария. – Не мила мне боле жизнь без тебя. Любый мой!
Это нежданное признание заставило Марию покраснеть от смущения. Сердце её забилось бешеными толчками.
А Велемир всё смотрел на неё с улыбкой, не двигаясь с места. Ему и не надо было ничего говорить. Мария без слов догадалась обо всём и, вдруг расплакавшись, забыв уже обо всяком смущении и о девичьей своей гордости, уронила голову ему на грудь.
Эфраим и Василий Бор, чтобы не мешать влюблённым, проехали за ворота, отвели коней в конюшню и там же продолжили разговор.
– Нет, всё торчины из головы не выходят, – сказал Эфраим. – Недоброе чуется. Как думаешь, Василь, не увезти ль боярышню отсюда? К отцу её в Новгород-Северский али в иное какое место?
– Не ведаю, чего тебя всё сии торчины донимают? – пожал плечами Василий. – Их уж и след простыл. Забудь о них.
– Сердце чует, – возразил Эфраим. – Никогда не обманывало оно меня. Увезти надо боярышню.
…Прошло несколько дней, прежде чем хазарин решил наконец потревожить покой влюблённых, которые, занятые друг другом, не замечали никого и ничего вокруг себя.
Эфраим и Василий, хотя им и оказали почёт и внимание, всё-таки были чужими и словно бы лишними в этом тереме. Около них всё время крутились Марьины слуги да старая Марфа, которая, видно было, побаивалась Эфраима – «не наш человек» – и глядела на него с опаской. Вот с Марфой-то и заговорил сначала Эфраим.
– Скажи мне, почтенная женщина, не беспокоят здесь вас, ну… Люди какие лихие? Леса ведь окрест.
– Да вроде нет. – Марфа вдруг насторожилась. – Правда, видала я в последнее время не един раз – вроде степняки какие в шапках мохнатых близ горы нашей ездят. Но Марьюшке ничего я не сказывала, велела токмо отрокам кольчуги почистить да у тына дозор учинить. Ты, ратник, не бойся. И я, и Марьюшка – не робкого десятка. Коли наползут – дадим им отпор.
Больше у Эфраима не оставалось сомнений. Обо всём услышанном он тотчас выложил Велемиру, и тот, нахмурившись, согласился, что Марию надобно увезти к отцу.
Спустя неделю, когда внезапно ударили крепкие морозы, сковавшие льдом реки, они отправились в Новгород-Северский.
Теперь Велемир не торопился, несмотря на уговоры Эфраима. Понимая, что предстоит скорая разлука с любимой, он старался оттянуть час расставанья и с умыслом подолгу задерживался на постоялых дворах и во встречавшихся на пути городках. Но, как бы то ни было, злополучный час этот настал, показался впереди Новгород-Северский, расположенный высоко над Десной на холмах, перерезанных глубокими оврагами, и Велемир с тяжёлым сердцем покинул Марию – ему с друзьями надо было спешить в Переяславль. Он поклялся, что в следующий свой приезд посватается к ней, а после оставит службу и навсегда останется жить в тереме близ Речицы, столь любезном его пылкому сердцу.
Нет, никак боярин Туряк не мог почувствовать себя в великокняжеских хоромах своим. И вообще бы сюда не приходил, разве что на совет в Изяславову палату или с каким донесением к Святополку, но жена, Евдокия – ей всякий день хотелось покрасоваться в новых дорогих нарядах, показать своё богатство, похвастаться перед боярскими жёнами и перед самой великой княгиней. Вот и принуждён был Туряк часами торчать то в горницах, то в бабинце, с показной улыбкой рассматривать десятки раз виденную рухлядь, слушать пустую надоедливую бабью болтовню.
Из ложницы доносились крики младенца. Княгиня Варвара с двумя челядинками-ромейками пеленала крохотного княжича, второго своего сына. Старший, годовалый Брячислав, облачённый в розовый зипунчик с застёжками-шнурочками, семенил кривыми ножками по полу, совал в рот деревянный свисток, смеялся. Строгая мамка-кормилица забрала у ребёнка игрушку, повела его по винтовой лестнице наверх, в детскую светлицу.
Туряк уныло смотрел в слюдяное окно, нервно теребил пуговицу саженного жемчугами кафтана. Искоса глянул на сидящую на лавке Евдокию. Изяславна весело болтала с двумя боярынями об очередных пустяках, некрасиво кривя крашенные коринфским пурпуром губы. В ушах её позвякивали круглые ладьевидные серьги, головной убор – маленькая полукруглая шапочка – был сплошь заткан жемчугом, на шубе и сапогах горели самоцветы, густо покрытое белилами лицо казалось маской-скуратой.
Говоря, Евдокия выразительно жестикулировала руками, на пальцах её сверкали золотые и серебряные жуковины, золотые нити тянулись по рукавам платья.
Туряк нехотя вслушался в разговор женщин.
