Мари знала, что слово «калека» заставляет его болезненно морщиться, и теперь стала употреблять его постоянно, лишь ради того, чтобы причинить ему боль.
Они стали ссориться, и Анри был поражен бессмысленной жестокостью ее характера. Мари даже не пыталась спорить, а немедленно переходила на крик, сопровождаемый неприличными жестами и прочими непристойностями. Ее вопли были слышны по всему дому. Открывались двери. Жильцы собирались на площадках, чтобы послушать изрыгаемый ею поток оскорблений. А мадам Лубэ плакала в своей квартирке.
Когда же Мари чувствовала, что его терпение вот-вот лопнет, она начинала подлаживаться, просить прощения и увлекать его на диван. Быстро, одним ловким жестом, который всегда так завораживал его, расстегивала свою блузку, задирала подол юбки. Подобно трепещущему пестику хищного цветка, ее язык скользил по его губам. И снова ее чары брали свое и он забывал и свою обиду и ненависть к ней. День или два после этого она вела себя сносно, была весела, шутила и временами могла снизойти до некоего подобия нежности.
В один из таких дней видимого перемирия Анри попросил ее попозировать для портрета. К его величайшему изумлению, она с радостью согласилась.
– Это будет мой портрет? Настоящий портрет?
– Да. И если он тебе понравится, то я его тебе подарю.
Мари поспешила наверх и долго не выходила из ванной, посвятив все это время макияжу и завивке волос. Когда же она наконец спустилась, на ней было платье из черного вельвета – то самое, якобы купленное за пятьдесят франков. Через плечо было перекинуто боа из перьев.
Первым его желанием было заставить ее переодеться, но он вовремя сдержался и промолчал. Эта просьба могла спровоцировать еще один скандал. Она и так уже целых два последних дня вела себя хорошо.
Мари настояла на том, чтобы самой выбрать позу.
– Лучше всего я гляжусь в профиль. – Она заняла место на подиуме и пригладила волосы. – И не забудь сделать мне рот поменьше.
Вся ее натуральность улетучилась. Из грациозной, привлекательной девушки она в мгновение ока превратилась в неуклюжую натурщицу.
– Я устала, – вскоре начала ныть она. – Ты что, не можешь рисовать побыстрее? – И затем ее вдруг осенило. – А сколько ты платишь своим натурщицам?
– Я крайне редко прибегаю к услугам профессиональных натурщиц. Но обычный тариф составляет три франка за утро, пять франков за целый день.
– Тогда ты должен мне заплатить, – бросила она через плечо. – Ты же сам предложил мне позировать, не так ли? Я не просила тебя рисовать мой портрет. Ты сам вызвался меня нарисовать, так что плати мне, как натурщице.
Изо всех отвратительных черт ее характера больше всего его раздражала вот эта проститутская привычка назначать тариф решительно за все, ибо это лишало его возможности давать ей деньги просто так. Пату был прав – паршивая она овечка…
– Но я же сказал, что отдам картину тебе, разве этого не достаточно? – устало просил он. – А как насчет денег, что я даю тебе каждый день?
Мари стремительно развернулась на стуле, и в ее глазах появился нехороший блеск.
– Это деньги за то, чтобы я была с тобой. И к твоему сведению, немного найдется желающих торчать тут с тобой целый день всего за пять франков. Так что если при этом мне придется и работать, то это должно оплачиваться отдельно. Три франка.
– Натурщица позирует за эти деньги четыре часа. Ты же не просидела и часа.
Мари спрыгнула с подиума.
– Да я вообще не собираюсь позировать тебе бесплатно.
Пробежав через всю комнату, она порылась в сумочке, достала сигарету и вернулась, чтобы посмотреть на картину.
– Совсем не похоже на меня. Разве я такая уродина? Я знала, что ты не умеешь рисовать. Вот тот мой знакомый, который разрисовывал тарелки, он был настоящим…
– Пошла вон! – Эти слова вырвались у Анри сами собой. – Уходи! Вот и катись к нему, проваливай куда хочешь! Мне все равно!
– А как насчет моих трех франков? Что же, если ты больше не хочешь, чтобы я позировала, то, по-твоему, уже и платить не надо? Ты должен мне деньги.
По собственному горькому опыту он знал, что попытки урезонить ее бессмысленны. Он вынул из кармана три маленькие серебряные монетки и швырнул их Мари. Она поймала их на лету, сунула за корсет и решительно направилась к двери.
– Ты куда? – окликнул Анри.
– А тебе-то что? Ты же велел мне убираться? Вот я и ухожу! Меня уже тошнит от этого дома, меня тошнит от тебя. Если уж тебе так скучно одному, то купи себе новую рожу и нормальные ноги!
Оглушительно хлопнула дверь.
Через час Мари вернулась, умиротворенная, улыбающаяся.
– Прости меня, милый. – Она опустилась на пол у его ног, прижимаясь щекой к коленям. – Я не хочу ссориться с тобой. Просто мне очень скучно торчать целыми днями в этой комнате.
Анри хотел было напомнить ей о том, сколько уже раз он предлагал куда-нибудь отправиться с ним, но промолчал. Что напрасно сотрясать воздух?
– Понимаешь, я ведь еще никогда подолгу не задерживалась на одном месте. Если бы я только могла…
– Могла бы что? – Он с грустью провел рукой по ее светлым волосам.