– Сначала он заставлял меня снять панталоны и порол. А затем, когда я плакала на кровати, подходил, целовал меня и умолял его простить.
Иногда она внезапно замолкала на полуслове и принималась пристально разглядывать Анри с тем недружелюбием, с каким бедные обычно смотрят на богатых.
– Сама не знаю, зачем я тебе все это рассказываю. Ты же никогда не голодал; тебе все равно не понять…
Анри не давил на нее, и через час или даже через неделю она вдруг снова принималась изливать перед ним душу.
Без тени стыда или смущения описывала низменные развлечения в компании соседских парней.
– А как-то вечером в субботу – мне тогда было четырнадцать – один мужчина взял меня в коридоре нашего же дома, под лестницей. Он был бондарем на том же складе, где работал мой отец. Пьяный был, еле на ногах стоял, но все равно заплатил. Один франк. Я на те деньги купила моток ленты на платье.
После неизбежного скандала она убежала из дома и обосновалась у сестры на Севастопольском бульваре, где под ее чутким руководством и начала постигать премудрости профессии уличной проститутки. Наивными, бесхитростными словами Мари описывала свой восторг по поводу приобретения своей первой шляпки, первого отреза дешевых кружев, удивление от того, как легко могут доставаться деньги, блистательные вечера в прокуренных притонах, первые вальсы с напомаженными увальнями.
– Я встретила Бебера. – Взгляд ее стал мечтательным. – Он был таким красавчиком, и все девчонки просто-таки с ума по нему сходили. – И тут же привычно соврала: – Но я… мне, разумеется, не было до него никакого дела.
В конце концов после драки с какой-то девицей – такова была ее версия – ей пришлось покинуть насиженные места. С тех пор бродяжничала, скиталась по Парижу, ела что попало и где попало, скрывалась от полиции, спала где придется – на скамейках в парке, в чужих постелях.
– И вот я оказалась на этом проклятом Монмартре, где этот чертов придурок наверняка упрятал бы меня в Сен-Лазар, если бы ты не пришел мне на помощь. Здорово ты его тогда обдурил.
Впервые за все время в ее голосе появился некий намек на благодарность.
Мари глядела на него с плохо скрываемым любопытством и жалостью.
– Ты, конечно, урод и ходить не можешь, но вообще ты милый. И ко мне неплохо относишься.
Эти унылые, промозглые мартовские деньки стали самыми счастливыми днями их отношений.
Вскоре сберегательная книжка уже не вызывала у нее прежней бури восторгов. Мари по-прежнему отправлялась в банк, чтобы положить на счет очередную сумму, но былого волнения по этому поводу уже не испытывала. Также она перестала рассказывать о себе. Ее взгляд снова скользил мимо, как будто не замечая его. К ней вернулось прежнее безразличие.
С приходом весны в ее поведении начали происходить перемены. Подобно зверьку, пробуждающемуся после зимней спячки, Мари словно очнулась от зимнего летаргического сна. Теперь у нее часто менялось настроение, она как будто места себе не находила. Анри с тревогой наблюдал за тем, как она хмурится, глядя в окно, или же лежит неподвижно с открытыми глазами, устремив отсутствующий взгляд в потолок.
«Ей скучно», – запаниковал он.
И старался, как мог.
Покупал ей дорогие платья, замечательную весеннюю шляпку, которая была доставлена из магазина в картонке, украшенной игривыми ленточками и бантиками. Мари равнодушно открыла крышку, с минуту подержала шляпку в руке; а потом отбросила в сторону.
Теперь она нередко покрикивала на него, стала раздражительной и специально поступала ему назло. Когда они куда-либо собирались, вдруг объявляла, что ей не хочется идти. Возвращаясь домой и заметив, что он устал и тяжело дышит, принималась настаивать на том, чтобы зайти еще в какое-нибудь бистро – специально выбирала те, что подальше от дома. Разглядывала его ноги, посылала куда-нибудь с дурацкими поручениями, упрекала за медлительность.
– Черт возьми, ну неужели ты не можешь идти немного быстрее?
Он старался, как мог.
– Может быть, съездим в Версаль? – как-то раз предложил Анри, сидя на диване рядом с ней.
– Зачем?
– Во дворце выставлено много интересных вещей. И сады прекрасны. Свежий воздух пошел бы тебе на пользу.
Она не ответила, а просто повернулась к нему спиной.
– Или, может, хочешь пойти в театр? Сара Бернар играет в «Даме с камелиями» в «Ренессансе»… А хочешь, пойдем в мюзик-холл?
– Никуда я не хочу с тобой идти, – с внезапным раздражением ответила она. – Думаешь, мне хочется появляться на людях с калекой?
Анри побледнел и заковылял прочь.
Безделье ожесточило Мари. Она обижала его просто так, от нечего делать. Подсознательная классовая ненависть, извечная враждебность бедняка по отношению к богачу вдохновляла ее на все новые и новые выходки лишь ради того, чтобы посмотреть, как долго этот богатый калека, не знавший ни голода, ни нужны, еще будет терпеть ее.
Она насмехалась над его утонченностью, над привычками к безукоризненной чистоте.
– Снова суетишься, а? Без ума от себя, да? Между прочим, никто из моих знакомых не моется так часто и подолгу. Но они, в отличие от тебя, настоящие, сильные мужчины, а не какие-то там убогие калеки.