Наверное, тысячу раз за первую неделю их отношений Анри задавался вопросом, почему он терпит ее, почему безропотно принимает навязываемый ею стиль жизни. «Что со мной творится?» – возмущенно вопрошал он самого себя.
И ответ был неизменным. Он желал ее – ее порочность, похотливость и безумная, неуемная страстность не давали ему покоя. Для того чтобы Мари оставалась с ним, он вынужден терпеть ее присутствие… Отпускать ее от себя было опасно. Бродяжка по натуре, она могла встретить кого-нибудь… И не вернуться к нему.
Помимо всего прочего, Анри был поражен присущей ей инертностью и убогостью кругозора, будучи не в состоянии объяснить потрясающий контраст между ее лиричной чувственностью и изобретательностью в постели и вопиющей ограниченностью ума, кроме как тем, что дар к разврату заложен в ней с самого рождения, подобно тому как некоторые люди имеют врожденные склонности к музыке или математике.
Анри тщетно бранил себя за то, что вот так покорно согласился принять ее условия. В первый раз в жизни он почувствовал себя трусом и обнаружил в себе такое низменное, но присущее, пожалуй, всем людям качество, как подлость. И научился мириться с собой таким.
Он ни за что на свете не согласился бы изменить хоть что-нибудь в своей жизни. Ибо Мари была с ним. Каждый сантиметр ее стройного, гибкого тела принадлежал ему. Каждую ночь он заново переживал восторг от прикосновения ее рук, вкуса ее сосков, острого язычка – все это богатство она продавала ему всего за пятнадцать франков в день.
Как-то раз мартовским утром Мари проснулась раньше обычного.
– Есть закурить?
Какое-то время курила молча, отрешенно глядя в окно. Затем спрыгнула с кровати и стала одеваться.
Натягивая чулки, вдруг спросила:
– А интересно, как открыть сберегательный счет в банке? – Очевидно, этот вопрос уже долгое время не давал ей покоя.
– Очень просто. – Анри сумел скрыть удивление. – Нужно пойти в местное отделение и сказать кассиру, что ты хочешь открыть сберегательный счет. Вот и все.
– И всего-то? А он не будет задавать разные вопросы?
– Вообще-то, когда ты даешь людям деньги, они берут их без лишних вопросов. Но он может спросить твое имя. Для своих бумаг.
– И больше ничего? – Она погладила обтянутую чулком ножку, защелкнула замочек подвязки повыше колена и наклонилась за вторым чулком. – Они правда ничего больше не просят?
– Ничего.
– И я смогу в любое время забрать мои деньги? – Она обеспокоенно смотрела на него из-под длинных ресниц.
– Как только пожелаешь.
Этот внезапный порыв откладывать деньги оказался первым проявлением хозяйской рачительности. Может, она все-таки решила остепениться?
– А можно поинтересоваться, зачем тебе открывать счет?
Мари ответила не сразу.
– Это чтобы получить лицензию – лицензию уличной торговки. – Воспоминания о полуголодном детстве давали о себе знать. – Моя мать всегда говорила, что при первой же возможности я должна начать откладывать деньги на покупку лицензии. Если у тебя есть лицензия для торговли с лотка, то с голоду ты уже не умрешь.
– А сколько она стоит? – вкрадчиво спросил он.
– Полторы тысячи франков, – вздохнула она, ужасаясь неподъемности суммы. – Но она дается навсегда. Заплатишь всего один раз, и это всю жизнь.
– И сколько у тебя уже есть?
– Почти три сотни.
Анри подумал было о том, чтобы дать ей недостающую сумму, но вовремя сдержал столь благородный порыв. Ведь она могла уйти от него… Поэтому ограничился тем, что сказал:
– Ну, тебе осталось скопить еще совсем немного.
Мари возвратилась из банка в полнейшем восторге.
– Гляди! – воскликнула она, размахивая сберегательной книжкой. – И тот пижон в банке не спрашивал меня ни о чем. Только имя спросил – как ты и говорил.
На первой страничке было выведено красивым, витиеватым почерком: «Мари Франсуаза Шарле». И проставлена сумма. Цена ее ночей, утомительных часов, проведенных в его обществе…
– Поздравляю. – Анри заставил себя улыбнуться. – Если будешь продолжать в том же духе, то уже очень скоро станешь весьма состоятельной дамой.
С тех пор сберегательная книжка заняла важное место в жизни Мари. Она постоянно носила ее с собой, то и дело доставала из сумочки и держала в руках. Она много говорила о ней, и вот так, исподволь, разговор заходил и о ней самой.
– А ты когда-нибудь был на улице Муфтар? – как-то раз неожиданно спросила она. – Я родилась и выросла там…
Простыми словами и незамысловатыми фразами она рисовала выразительные картины из жизни трущоб и ее обитателей – бондарей, бочаров, складских рабочих в грязных кожаных фартуках и грубых стоптанных башмаках. Она описывала грохот повозок с вином, забивание пробок в крышки бочек, винную слизь на брусчатке улицы, вонь от бродильных чанов, смешанную со смрадом гниющих нечистот.
Мари рассказывала ему об играх, в которые она играла с другими девчонками в грязных дворах, холодных и голодных субботних вечерах, когда родители были слишком пьяны, чтобы позаботиться об обеде, затрещинах, получаемых от матери, отцовских порках, за которыми неизменно следовали приступы раскаяния и нежности.