– Да, Мари. У тебя замечательные груди, – мягко проговорил Анри, убирая руку. – Но тебе, кажется, уже пора? Ты можешь опоздать…
– Тебе даже не придется мне платить за позирование. Я бы и денег с тебя не взяла.
– Это, конечно, очень мило с твоей стороны. Может быть, как-нибудь в другой раз… А теперь тебе лучше одеться.
На следующий день Мари вызвалась прибраться в студии.
– Знаешь, я умею замечательно убираться. Мать обычно заставляла меня мыть полы. А если у тебя есть немного воску, то я бы и мебель могла натереть, чтобы все вокруг сверкало.
Анри становилось не по себе от подобной услужливости. И на что только не пойдет женщина ради любви! Он намеренно отворачивался, когда она наигранно восхищалась его картинами, ибо это тоже было частью стратегии, спланированной в грязном бистро на Севастопольском бульваре. «Угождай ему, говори, что ты без ума от его картин», – наверное, именно так говорил Бебер. И она повиновалась в надежде получить долгожданную награду – поцелуй или иное проявление ласки – за то, что восторгалась картинами карлика.
Дальше – больше.
Ради внезапно проснувшейся в ее душе любви она даже отказалась от своей старой привязанности, перестав встречаться с Бебером каждый день, ограничившись лишь одним днем в неделю – когда якобы отправлялась проведать сестру.
– Знаешь, тот мужчина, о котором я тебе рассказывала, ну, тот, по которому я когда-то сходила с ума… ну, короче, я его больше не люблю, – объявила она как-то вечером. Ее красные, заплаканные глаза наглядно свидетельствовали о том, с каким трудом давалось ей каждое слово. – Я даже видеть его больше не хочу. Ты мне нравишься гораздо больше. Сразу видно – благородный господин.
В первый раз за все время Мари стала его любовницей, жила вместе с ним, готовила нехитрые закуски на дальней кухне, делала все то, о чем он когда-то так мечтал. Даже выразила желание познакомиться с его друзьями, пойти с ним куда-нибудь, и Анри было уже просто интересно, как далеко в самоотречении может зайти эта проститутка. Что заставляет ее и ей подобных браться за самую низкую, грязную работу, зная наперед, что со скудным вознаграждением все равно вскоре придется расстаться? Откуда такая тяга к самоунижению?
Теперь Мари была рядом постоянно, досаждая ему своей навязчивой предупредительностью. Однако иногда она все же забывалась, мечтательно замолкая, и тогда ее лицо лучилось от счастья. Анри знал, что в такие мгновения она думает о своем любовнике, мысленно ласкает его, готовая и терпеть ради него скуку, и утруждать себя беспомощным враньем. Иногда в ее страсти к этому кретину угадывалось нечто смиренно-монашеское. Даже жесты ее утрачивали свою кошачью грацию. Эта любовь сделала ее неуклюжей, она была как будто беременна ею.
Перемены в ее поведении не могли не отразиться и на их сексуальных отношениях. Прежде взаимная ненависть придавала занятиям любовью особую пикантность. Теперь же Мари превратилась в покладистую проститутку, изо всех сил старавшуюся угодить клиенту. Она отдавалась ему полностью, старательно симулируя экстаз, страстно вздыхая и шепча о любви.
– Ты замечательный любовник, Анри.
Молчание.
– Я сказала, что ты замечательный любовник.
– Давай спать, Мари. Уже совсем поздно.
– Ты меня любишь?
– Ты мне очень нравишься.
– Я не это имела в виду. Я хотела спросить, ты любишь меня?
– У любви может быть слишком много проявлений…
– Но ведь ты меня любишь, правда? Ты мной доволен? Ведь я ласкова с тобой, не так ли? Я ведь делаю все, что ты только пожелаешь? У тебя же никогда не было такой девушки, как я, такой искусной, как я? Скажи, что никогда…
– Ну, никогда… Уже почти светает… Мари, спи уж, пожалуйста, а?
Он чувствовал, как ее губы касаются его лица.
– Спокойной ночи, милый. Положи голову ко мне на плечо.
Как было бы замечательно, будь это искренне, от души!
Но нет, она всего лишь притворялась, и от этого становилось еще больнее…
– Спокойной ночи, Мари.
Постепенно Анри начал осознавать, что его желание обладать ею уже не столь сильно, как прежде. Эта безыскусная, навязчивая шлюха вызывала в нем жалость. Прежде ее грубая чувственность разжигала в нем гнев и желание. Теперь же она была готова исполнить любую его прихоть и уже ничем не отличалась от обычной проститутки из борделя.
Нередко вежливость призвана скрывать отсутствие чувств. По мере того как его страсть к ней стала угасать, отношение к ней Анри стало отстраненно-любезным, что она ошибочно приняла за доказательство того, что сумела-таки вскружить ему голову. Когда он давал ей закурить или же помогал застегнуть блузку, в ее глазах вспыхивали искорки ликования. Анри даже не пытался разубедить ее. Он устал и хотел, чтобы его оставили в покое. Интрижка подходила к концу. Ему хотелось, чтобы их отношения завершились естественным образом, тихо и без надрыва – подобно тому, как гнилой плод падает с ветки на землю.
На Успение – знойным августовским днем – Анри подарил ей пару золотых сережек.
– Настоящее золото? – воскликнула Мари, держа сережки на ладони.
Он кивнул.