Анри казалось, что окружающие должны чувствовать то же самое; он жаждал, чтобы его окружали только улыбающиеся лица. Раньше он был просто молодым человеком, не лишенным чувства юмора; теперь же его веселость переросла в несдержанность, он просто лучился радостью и оптимизмом. Теперь по утрам он приветствовал Жозефа игривым «Привет, Жозеф!». И если вдруг утро выдавалось без дождя, то неизменно добавлял: «А все-таки отличная осень в этом году, правда?» Если же на улице шел дождь, то по-хозяйски замечал: «Вот увидишь, на следующий год будет отличный урожай. Дождь для урожая – первейшее дело!» За завтраком он упрекал слугу за отсутствие веселости:
– Жозеф, ты стареешь. Ты становишься старым и мрачным!
– Да, месье Анри. – Старый слуга невозмутимо проходил по комнате, открывая ящики и раскладывая вещи Анри.
– И все это потому, что ты никогда не был женат. А это неправильно. Жениться нужно. Мужчина не может жить один.
– Да, месье Анри.
– А ты когда-нибудь был влюблен?
– Да, месье Анри.
– Так почему же вы не поженились?
– Потому что я не сделал ей предложения.
– Вот видишь! У вас не было страсти, не было порыва. А женщины любят напористых, смелых мужчин.
– Да, месье Анри. Вы желаете принять ванну сейчас или попозже?
Но больше всего ему хотелось сделать счастливой мать. В последнее время она как-то изменилась. Поначалу она вместе с ним радовалась визитам Денизы; но теперь он стал замечать, что она с тревогой поглядывает на него за обедом. И уже несколько раз напоминала об их планах провести зиму на Итальянской Ривьере. Разумеется, она не знала, не могла догадываться о грядущих событиях… О том, что Дениза выйдет за него замуж. Уже совсем скоро он сделает ей предложение…
И поэтому он был просто шокирован, когда однажды вечером, когда они сидели у камина в гостиной, мать вдруг отложила свое рукоделие и тихо сказала:
– Анри, мне очень жаль, но я отдала распоряжение укладывать вещи. Послезавтра мы уезжаем в Сан-Ремо.
Он не верил своим ушам. Нет, как она могла! Вот так, даже не посоветовавшись с ним, назначить дату отъезда! Она относится к нему как к ребенку!
– Но я еще не закончил портрет Денизы, – проговорил он, обретя в конце концов дар речи.
– Мне очень жаль. – Лицо ее было решительным, а голос строгим – она раньше никогда не говорила так с ним. – Ты собирался давным-давно его закончить. Сегодня уже двадцатое ноября, а мы собирались уехать в середине октября. Я больше не могу тянуть с отъездом.
– Но почему? Какая разница, когда мы уедем: на этой неделе или на следующей? Или в следующем месяце? Или вообще в следующем году? Ведь нас там все равно никто не ждет.
Но тут его осенило. Она, наверное, больна! Возможно, простудилась в этом огромном, ужасном доме. Вот почему она так бледна, и именно поэтому торопила его поскорее закончить портрет. Бедная мамочка! Как обычно, она ничего не сказала ему об этом, жертвуя собственным здоровьем ради его удовольствия. Его захлестнула волна любви и жалости.
– Прости меня, мама. Я не знал. Ну конечно же, мы должны уехать немедленно. Но… может быть, все-таки как-то можно повременить до моего дня рождения? Ведь это всего четыре дня. Мне хотелось бы отпраздновать его здесь, а не в каком-нибудь отеле.
Ее взгляд был по-прежнему строг, но теперь в нем появилась некоторая нерешительность.
– Ну, даже не знаю…
– Пожалуйста, мамочка, ну пожалуйста! – принялся он ныть, как когда-то в детстве, когда ему хотелось выпросить у нее что-нибудь. – Ну, только четыре дня.
– Ладно, – кивнула она в конце концов. – Уедем после твоего дня рождения.
Анри смущенно отпил большой глоток шампанского и поправил накрахмаленную кружевную манишку. Его озабоченный взгляд скользил по столу, застеленному кружевной скатертью, букету белых роз в большой вазе, серебряным приборам и изящным хрустальным бокалам для шампанского, таинственно поблескивающим в мерцающих огнях свечей, по присутствующим за столом: баронессе, очень нарядной, в платье сливового цвета, тетушке Армандин, кажущейся, как никогда, молодой в новом, более ярком парике; матери, элегантной в строгом платье из черного бархата и изумрудном колье; улыбающемуся аббату Сула, облаченному в свою привычную заплатанную сутану; Денизе, неотразимой в белом парчовом платье с декольте – почти подвенечном наряде.