Сам Муссолини мог сколько угодно хвастать своим глубоким знанием экономики, но в действительности почти ей не интересовался, даже когда еще был одним из руководителей итальянских социалистов и главным редактором «Avanti!». Будучи поклонником трудов Жоржа Сореля, молодой Муссолини вполне разделял ненависть француза к буржуазии, либеральной демократии и капитализму в целом, но в первые годы после «марша на Рим» фашистское правительство не рискнуло препятствовать «естественному оздоровлению» экономики. В начале своей карьеры государственного деятеля дуче хватало мудрости для того, чтобы не мешать своим талантливым сотрудникам, таким, например, как министр финансов Альберто де Стефани, вывести Италию из состояния послевоенного кризиса и коллапса, наступившего в 1919–1922 годах. Либерализация экономики оправдала себя – вместе с уменьшением государственных расходов возрастали темпы экономического роста. Партийные декларации о корпоративном будущем Италии оставались мертвой буквой.
Время показало, насколько легкомысленно Муссолини оценивал достигнутые его министрами успехи. Он воспринял их как нечто само собой разумеющееся. И разве оздоровление социального положения не свидетельствовало о примате политики над экономикой? Едва только фашистское правительство взялось за дело, как бюджет Италии начал наполняться, а безработица в стране сократилась. Требовались ли иные доказательства, что руководство экономикой вполне по силам фашистской партии? Так, «финансовый гений» фашистской Италии де Стефани потерял свое влияние на Муссолини задолго до 1929 года, попытавшись однажды оспорить одно из «озарений» дуче, к которым тот с годами апеллировал все чаще. Преисполненный уверенности в собственных способностях диктатор предпочитал иметь дело с послушными исполнителями – и строптивого профессионала де Стефани заменили такие сервильные министры экономики, как Джузеппе Вольпи и Паоло ди Ревель.
Столь упрощенный подход был чреват опасными последствиями даже в «золотые 20-е»; когда же из-за Атлантического океана подул холодный ветер Великой депрессии, то Муссолини, еще недавно говоривший о том, что капитализм просуществует еще по меньшей мере несколько сотен лет, пришел к выводу, что вслед за либеральным государством умирает и либеральная экономическая модель. Та удивительная легкость, с которой дуче отказался от прежних заявлений, объясняется очень просто – не имея по-настоящему твердых взглядов и потеряв веру в будущее капиталистической системы, Муссолини инстинктивно постарался распространить свою диктатуру и на экономику, действуя с напористостью дилетанта и самоуверенностью привыкшего к постоянным успехам политика.
Он и прежде терпел своих либеральных сотрудников лишь потому, что они обеспечивали стабильный рост итальянской экономики, теперь же, когда их принципы, по мнению дуче, оказались несостоятельными, Муссолини больше не нуждался в их помощи: как сформулировал это первый руководитель министерства корпораций Джузеппе Боттаи, «несовместимы с фашизмом либералы в политике, но также и либералы в экономике». И в самом деле, порицать либеральную буржуазию, одновременно полагаясь на советы либеральных экономистов, декларировать свободу экономических отношений, невмешательство государства в частный сектор, при этом последовательно укреплять режим политической диктатуры, – все это казалось слишком противоречивым даже для такого оппортуниста, как Муссолини.
Партия с готовностью поддержала своего вождя – по мнению ее идеологов, без собственной экономической и социальной доктрины фашисты смотрелись на фоне марксистов «бедными родственниками». Теперь же для нее открывался новый фронт борьбы – за урожай, за автаркию, за новое – корпоративное – государство. Частная инициатива, свобода личности и, говоря шире, свобода вообще должны были быть ограничены ради всеобщего блага, достигаемого путем предельной концентрации власти фашистского государственного аппарата над всеми сферами жизнедеятельности социума. Прежде бывшая достоянием одних лишь партийных теоретиков, теперь «новая экономическая система», воплощаемая в корпоративном государстве, превращалась ни более, ни менее, как в «идеальную систему новой политической цивилизации».
Объявляя весной 1930 года о создании в Италии корпоративного государства, дуче с характерной для бывшего учителя склонностью к разъяснениям подробно перечислил внимавшим ему депутатам причины появления и задачи нового механизма. Фашизм, говорил Муссолини, аккомпанируя себе характерными взмахами кулака, возник в результате национальной реакции на «красный террор» и пренебрежительное отношение мира к интересам Италии. Он победил по всем пунктам: большевизация стране более не опасна, а к мнению итальянцев с вниманием прислушиваются во всем мире.
