Личная жизнь диктатора, безусловно, мало напоминала созданный пропагандой образ, но все же Муссолини нельзя было упрекнуть в жестокости и несправедливости по отношению к близким – явлению, весьма распространенному в частной жизни диктаторов. Он не был домашним тираном, искренне любил своих близких, и, если не акцентировать внимание на многочисленных амурных интрижках, то снявшего мундир и переобувшегося в домашние туфли Муссолини вполне можно назвать добропорядочным отцом большого семейства, бесконечно далекого от образов, созданных как фашисткой, так и антифашистской пропагандой.
«Общенациональное признание» фашизма в 1929 году, как высокопарно называли чернорубашечники свою победу на мартовских выборах, стало не только наглядным свидетельством прочности режима, сумевшего завоевать себе поддержку широких слоев населения, но и поднимало неудобный вопрос о дальнейшей будущности правительства Муссолини. Разве Италия не была уже избавлена от угрозы «большевизации», не вернула свой внешнеполитический престиж и не восстановила внутренний мир? Фашисты давали положительный ответ на каждый из этих вопросов, а потому не настало ли время покончить с чрезвычайными полномочиями правительства и «временной диктатурой» фашистской партии? Муссолини и его противники не могли не знать, что классическая диктатура эпохи Древнего Рима была ограничена по времени и целям – и все помнили о том, что в свое время Римскую Республику сменила Империя. Да вот только монарх в Италии уже был.
Неужели «фашистская революция» должна была закончиться установлением еще одной «личной диктатуры», низводившей бы Италию до положения одной из «банановых республик» Латинской Америки? Однако, от своего рода «идеологической бессмысленности» дуче избавила «Великая депрессия» – мировой экономический кризис, начавшийся в октябре 1929 года с биржевого краха в США. Кризис, который многие разбирающиеся в экономике куда лучше Муссолини специалисты расценили если не как окончательную катастрофу, то как тяжелую болезнь всей капиталистической системы, – этот кризис дуче воспринял как предсмертные судороги «буржуазно-капиталистического уклада» западного мира XIX века, с его верой в прогресс, частную инициативу и либеральные ценности.
Так считал не только Муссолини. И советские коммунисты, и германские национал-социалисты, и даже значительная часть жителей демократических стран мира восприняли мировой экономический кризис в качестве наглядной иллюстрации к тезисам о «загнивающем Западе» или «бессильной демократии». В Германии вызванная Депрессией безработица стала для Гитлера трамплином к посту канцлера, а начавшиеся в СССР коллективизация и индустриализация, вместе с возвращением духа борьбы времен Гражданской войны, мобилизовали коммунистов, уже начинавших недовольно ворчать о «засилье нэпманов» и утрате «идеалов революции».
В Италии же Великая депрессия открыла дорогу тем фашистам, кто считал, что после «политической революции» нужно было создать что-то принципиально новое и в экономике, что-то свое, сугубо итальянское. Муссолини тоже искал «фашистский ответ» на вызовы времени – и нашел его.
Им стало так называемое «корпоративное государство», о котором в партии многие грезили уже давно. Еще в 1921 году партийная программа фашистов предусматривала в будущем создание «Национальных технических советов», призванных заменить собой и законодательные учреждения, и профсоюзы. В течении нескольких последующих лет была заложена правовая основа предполагаемого синтеза политической диктатуры и государственного регулирования социально-экономических вопросов, было и создано министерство корпораций, и все же вплоть до 1929 года практических шагов в этом направлении фашисты фактически не предпринимали. О необходимости скорейшего создания собственной экономической альтернативы капитализму и социализму много говорилось, особенно среди радикальных членов партии, более близким к Фариначчи или Бальбо, нежели к «слишком умеренному» дуче, но мало делалось.
