Наконец стороны приступили к обсуждению австрийских дел. Широким жестом, опережая дуче, Гитлер сразу отказался от любых попыток инкорпорировать свое бывшее отечество в рейх и даже согласился поддержать новый режим Дольфуса, особенно если тот включит в правительство нескольких нацистов. Это была классическая дипломатия фюрера: общие заверения о далеком будущем в обмен на практические уступки прямо сейчас, сегодня. Муссолини одобрительно воспринял слова Гитлера, но уклонился от шитого белыми нитками предложения немца не присоединяться к англо-французским гарантиям независимости Австрии. Фактически, на этом настоящие переговоры и закончились – второй день встречи был посвящен не «реальной политике», а массовым общественным мероприятиям, столь любимых обоими политиками.
Дуче повез своего гостя в Венецию. Гитлер с неподдельным интересом смотрел на небольшие суда итальянских ВМС, был совершенно очарован итальянской оперой, а вот парад, организованный итальянскими балиллами, вызывал у немецких визитеров иронические улыбки: южная экспрессия и обычная для итальянцев неорганизованность ничуть не впечатлили их. Итальянцы все еще оставались итальянцами, несмотря на двенадцатый год фашистского режима.
Некоторые наблюдатели говорили о завуалированной пощечине со стороны хозяев – венецианцы-де бурно приветствовали дуче, почти полностью игнорируя Гитлера. В условиях тоталитарной державы это не могло быть ничем иным, кроме как сознательным намерением унизить – уж овации фюреру Муссолини мог при желании обеспечить безо всякого труда. Другие, напротив, отмечали радостный энтузиазм горожан и тот факт, что на знаменитой площади Святого Марка собралось больше полумиллиона человек, бурно приветствовавших обоих вождей. На самом деле никакого намерения унизить гостя у Муссолини не было, равно как и не было никакого смысла в организации столь примитивного жеста.
Тем не менее тогдашние переговоры с германским канцлером еще не вызывали у дуче того прилива энтузиазма и бодрости, которые неизменно отмечались его окружением начиная с 1937 года и до самого конца. Мешал языковой барьер – несмотря на свои претензии на знание немецкого, Муссолини владел им весьма слабо, по крайней мере, недостаточно для того, чтобы полностью понимать фюрера, частенько использовавшего словечки и обороты из баварского диалекта. Да и общих тем, помимо Австрии, у них тогда почти не было – дуче готовился к войне в Африке, ревниво следил за политикой Югославии на Балканах, а политические проблемы все еще разоруженной Германии его интересовали мало, не говоря уже о «еврейском вопросе». Поэтому в Венеции он рассказывал своему гостю о пользе спорта, на что тот отвечал пространными рассуждениями, в характерном для Гитлера сочетании практических и абстрактных высказываний. Муссолини слушал эти тирады с непроницаемым лицом, что для одних было свидетельством неодобрения, но на деле скорее означало непонимание. «Чистая идеология» никогда не была для него особенно интересной темой, а потому, убедившись, что Гитлер предпочитает «философствовать», дуче в значительной мере утратил интерес к общению.
Вечером того же дня Гитлер улетел, оставив у Муссолини о себе неприятное впечатление. Характерно, однако, то, что дуче, при всем своем нарочито демонстрируемом впоследствии скептицизме, так ни разу и не сумел переговорить фюрера, навязать ему свою тему для разговора. Даже когда он представлял великую державу – победительницу в Мировой войне, а Гитлер отчаянно боролся за равные права в международных делах. Все это противоречит тогдашним, да и сегодняшним представлениям о доминировании Муссолини над Гитлером на этой встрече.
И с чисто практической точки зрения трудно назвать состоявшуюся встречу однозначно успешной для итальянцев. Не имевший реальных козырей Гитлер фактически добился обещания включить нацистов в австрийское правительство, не поступившись ничем, кроме констатации факта существования этого самого правительства. Уже начавшая было становиться привычной итальянская монополия в австрийских делах была поставлена немцами под вопрос.
Любопытны и впечатления, вынесенные из встречи обоими вождями. Фюрер перед своими приближенными отзывался о визите в положительных тонах, но был ли он искренен? Вряд ли. Не почувствовать напряженности в отношениях с итальянцами было нельзя, но Гитлер не мог признаться в разочаровывающем отсутствии энтузиазма со стороны дуче. Это значило бы унизиться перед собственными консерваторами и разрушить всю его внешнеполитическую концепцию. Гитлер верил в будущий итало-германский союз, и был абсолютно прав. Противоречия обеих стран относительно Австрии и судьбы южных немцев, оказавшихся после войны под итальянским подданством, не шли ни в какое сравнение, ни с франко-итальянскими территориальными спорами (в Европе, Средиземноморье и Африке), ни с многовековым франко-германским антагонизмом. Наконец, фюрер был очарован собственно Италией, что в немалой степени скрадывало любые негативные впечатления от общения с дуче.
