Муссолини никогда не любил германцев – любых, в том числе и древних. Ему не нравилось то, что их короли-варвары разрушили его любимый Рим, а затем создали на его руинах свою империю, тысячу лет удерживая бессильные итальянские государства под властью германских императоров. Не слишком отличая кайзеров Второго рейха от «извечных врагов» – австрийских Габсбургов, с которыми Италия провоевала весь XIX век, Муссолини не делал скидок и для такого наполовину германского государства, как Швейцария, с ее республиканским устройством. Впечатления голодного итальянского разнорабочего от сытых и довольных собой швейцарских бюргеров накрепко впечатались в его память.
События Мировой войны только укрепили антипатии Муссолини – Италия сражалась с «тевтонами», в число которых входили и правящие династии, и социал-демократические партии Германии и Австро-Венгрии. Все они были врагами Италии, и в 20-е годы германский реваншизм беспокоил Муссолини немногим меньше, нежели его французских союзников. В качестве премьер-министра диктатор мог сколько угодно декларировать собственную отстраненность от «германской проблемы», но его нервная реакция на любые упоминания о положении тирольцев, ставших после Мировой войны подданными итальянского короля, выдавали обеспокоенность о будущем. В любом случае дуче был принципиальным противником любых сильных соседей, в Европе он желал видеть лишь одно крепкое государство – Италию.
Если Австрия постепенно оказывалась под все большим влиянием дипломатии Рима, то с Германией все обстояло намного сложнее: перефразируя Бисмарка, можно сказать, что итальянский парусник никак не мог взять на буксир германский пароход. Слишком несоразмерной была мощь этих стран, даже несмотря на то, что Италия считалась одной из победивших в Мировой войне держав, а немецкие генералы еще в начале 30-х уверенно предсказывали поражение Германии в оборонительной войне с Польшей.
Трудно сказать, осознавал ли Муссолини, что Германия недолго будет пребывать в нынешнем плачевном состоянии, но в 20-е годы он не предпринимал никаких шагов для сближения с демократическим республиканским рейхом. Да и нельзя было ожидать, чтобы дуче нашел общий язык с президентом фон Гинденбургом – великим полководцем Мировой войны и тогдашним олицетворением вселенского зла для журналиста Муссолини. Итальянцы закрывали глаза на осторожное военное строительство Веймарской республики, даже принимая в этом процессе небольшое участие (в пику Франции), но никаких дипломатических последствий от этих контактов не последовало. Политические изменения, произошедшие в Германии между 1932–1934 гг., также не вызвали в итальянском диктаторе беспокойства. Он словно старался не замечать перемен, высокомерно отвергая претензии национал-социалистической партии Адольфа Гитлера на идеологическое родство с фашистским движением. Немецкие национал-социалисты, по мнению Муссолини, были всего лишь жалкие плагиаторы, к тому же порочащие фашистскую идею своей жестокостью и примитивной расовой доктриной. Само слово «социализм» тогда могло лишь оскорбить его. Дуче насмехался над коричневорубашечниками в те времена, когда они еще были только политическим движением, – ничего не изменилось и в первый год нахождения нацистов у власти.
Дипломатическая отстраненность Италии, вкупе с жесткой, если не сказать жестокой политикой ассимиляции в итальянской части Тироля (надо заметить, что эта межнациональная проблема не вполне разрешена и поныне), казалось бы, обрекала Рим и Берлин на противостояние, но новый рейхсканцлер Германии словно не замечал этого. Это было тем более удивительно, что сам Гитлер был австрийцем, а следовательно, как полагали очень многие, человеком, априори настроенным к Италии враждебно. Однако, считать так было заблуждением (по иронии судьбы, в то время польские дипломаты столь же ошибочно думали, что австриец на посту главы германского правительства будет для Варшавы намного более удобным партнером, нежели какой-нибудь твердолобый пруссак) – подобно многим немцам, фюрер Италию любил и восхищался если не ее настоящим, то хотя бы великим прошлым.
«Артистизму» австрийца импонировали красочные и громогласные пропагандистские шоу, к которым были так склонны фашисты. Не мог ефрейтор Гитлер не замечать и параллелей в биографиях – своей и капрала Муссолини. На самом деле два эти человека были совсем разными, но когда факты мешали рождаться образам? Еще в 20-е годы, когда большинство немцев считали итальянскую политику такой же безусловно враждебной Германии, как французская или польская, лидер нацистов отмечал, что в отличие от Франции, всегдашнего врага немцев, Италия уже завтра вполне может стать союзником.
