Таким образом, ситуацию в итальянской экономике второй половины 30-х годов можно описать в следующих словах – стимулируя отдельные отрасли производства (главным образом связанные с военными заказами или производством продуктов питания), правительство стремилось регулировать экономическую жизнь страны при помощи корпораций и монополий (с большим долевым участием государственного капитала), но не преуспело в этом. Частный капитал не утратил своих господствующих позиций – проигравшими в этой борьбе оказались лишь крупные аграрии (здесь контроль правительства был значительно более жестким, нежели в промышленном производстве) и фашисты, придерживавшиеся радикальных экономических взглядов. Тем, кто надеялся, что партийный чиновник и правительственный бюрократ наконец-то заменят капиталиста, пришлось горько разочароваться.
В то же время непомерные военные расходы подрывали итальянскую экономику не меньше, чем борьба с иностранным капиталом, а столь поддерживаемые правительством Муссолини монополии привели к застою – с 1933 года в Италии практически не было создано новых предприятий или крупных производств. Социально-экономическое положение страны абсолютно не соответствовало ни все более громко звучащим фанфарам государственной пропаганды, ни возросшим внешнеполитическим аппетитам Муссолини, не желавшего замечать разительный контраст между собственными грезами о величии Италии и реально занимаемым ею в мире местом. Дуче, некогда столь решительно взявшийся за разрешение экономических проблем, ко второй половине 30-х годов явно устал от них. Не имея собственных рецептов оздоровления экономики, он грозился то закрыть торги на бирже (по его мнению – главной виновнице падения стоимости итальянских ценных бумаг), то запретить торговлю с буржуазной Францией, чье «искусство упадка» и экспортируемые предметы роскоши якобы истощали итальянские кошельки и разлагали общество. Вторя вождю, верный Стараче и его пропагандисты неустанно напоминали итальянцам, что они не только арийская, но и пролетарская нация, бесконечно далекая от изнеженных привычек буржуазии и плутократов.
Фашистский режим становился все более воинственным и хрупким.
У фашистской пропаганды, каждый успех итальянской внешней политики приписывающей Муссолини, оказалась и очень неприятная для дуче обратная сторона медали: на него возлагалась ответственность и за неудачи фашистской дипломатии. Дуче, и без того сделавший дипломатию «семейным делом», постепенно привык ставить знак равенства между собственными симпатиями и антипатиями к отдельным странам и подлинными интересами Италии, теряя хватку «реального политика». В этих условиях любое противодействие устремлениям Италии становилось для Муссолини личным вызовом, если не оскорблением. Эта «политическая эмоциональность», ставшая со второй половины 30-х годов очевидной для многих, лишила Италию столь любимой ею роли колеблющегося сторонника каждой европейской коалиции, не позволяя маневрировать между англо-французским блоком и набирающим силу Третьим рейхом.
В свое время, ловко маневрируя на европейской арене, министр-президент Отто фон Бисмарк круто развернул руль прусской дипломатии, заключив нечто вроде джентльменского соглашения со Второй империей Наполеона III. Это позволило Бисмарку сыграть на противоречиях великих держав и утвердить за Берлином главенство в германских делах. Затем, разрешив давний спор с Веной, Бисмарк направил дула германских орудий на Париж и покончил с бонапартистскими претензиями на доминирование в Европе. В политике прусского канцлера не было сантиментов, один лишь здравый расчет – немцу и в голову не пришло бы клясться в вечной дружбе между королевской Пруссией и императорской Францией, а уж тем более связывать себя обещаниями идти с Наполеоном «до конца».
Однако именно такой подход в отношениях с национал-социалистическим рейхом избрал для себя Муссолини. Он в своем стремлении подчеркнуть созданный в 1937 году идеологический союз фашистов и национал-социалистов фактически подчинял итальянскую внешнюю политику интересам Берлина. Увлекаемый примером нацистов, сумевших за считанные годы вернуть Германии прежнюю мощь и влияние в Европе, дуче без колебаний развернул итальянский корабль на новый курс. И если раньше Муссолини не любил немцев и тяготился сравнениями с Гитлером, теперь он был захвачен идеей общего внешнеполитического курса с нацистским государством.
