Поэтому, когда Гитлер обозначил немецкие территориальные претензии к Польше, Чемберлен счел это хорошей возможностью остановить Гитлера и, вместе с французами, дал Варшаве обязательство защищать Польшу в случае германского нападения. Это был удивительно смелый, почти безрассудный шаг – объяснить его можно лишь крайним разочарованием, охватившим британские правительственные круги после вступления немецких войск в Прагу. Горькая ирония заключалась еще и в том, что Лондон и Париж, допустившие раздел и захват союзной им Чехословакии, готовы были сражаться за Польшу, вместе с нацистами участвовавшую в разделе чехословацкого государства. В Варшаве политическое руководство, служившее гражданской ширмой для заправлявших всеми делами военных, переживало нечто вроде эйфории, всерьез ощущая себя центром европейской политики.
На фюрера, который летом 1939 года планировал разрешить «польский вопрос» либо путем мирного исправления границ и включения Польши в число союзников Германии, либо военным походом на Варшаву, англо-французские гарантии подействовали, как красная тряпка на быка. Гитлера, готового к войне еще в 1938-м, запоздалые англо-французские декларации остановить уже не могли. Напротив, будучи истериком, фюрер вновь вознамерился продемонстрировать свою волю любой ценой, сужая и без того не особенно большое пространство для урегулирования польско-германских территориальных споров. Позиция, занятая в этом вопросе польским правительством, также была далека от конструктивной – поляки откровенно провоцировали немцев, даже не представляя, в какую пропасть они толкают собственную страну.
В Риме Муссолини уже предвкушал «новый Мюнхен» – в конечном счете, был убежден он, Чемберлен отступит, а вслед за Англией – и французы, и поляки. Германия без единого выстрела получит утраченные в 1919 году территории, а англо-французы потерпят очередное дипломатическое унижение. В этой ситуации, решил дуче, нужно лишь поддержать Гитлера и продолжать проводить политику давления на «плутократии Запада». Теперь итальянская пропаганда бичевала англичан и поляков с не меньшим усердием, нежели французов, а сам Муссолини довольно грубо заявил английскому послу, что Италия останется верна союзу с немцами, даже если придется пойти на полный разрыв с Великобританией.
Как и годом ранее, Гитлер рассчитывал на то, что война с Польшей будет локальной, – он уверял свое окружение, что англичане и французы не станут «воевать за Данциг», особенно если Италия продемонстрирует всецелую поддержку политики рейха. Однако в 1939 году в Риме не слишком хорошо понимали, что именно они поддерживают. Несмотря на то, что условия «Стального пакта» подразумевали постоянные консультации между Германией и Италией по вопросам внешней политики, Гитлер не посвящал дуче в свои ближайшие планы, ограничиваясь утверждениями, что немцы полны решимости покончить с польской проблемой в самое ближайшее время. В Берлине попросту не доверяли «слишком болтливым» итальянцам, особенно королевскому двору: в конечном счете, полагал Гитлер, вся информация попадает из Рима в Лондон и Париж.
Между тем воинственную риторику фашистского режима в Германии приняли за чистую монету. Дуче несколько переусердствовал в своей «войне нервов», и теперь немцы были уверены, что Италия немедленно выступит против англо-французов, если те и в самом деле решатся выступить на защиту Польши. Муссолини вел себя как идеальный союзник, но в действительности он был далек от демонстрируемой всему миру уверенности. Летом 1939 года Чиано то и дело приходил в отчаяние от частых перемен в настроении своего тестя: тот либо проявлял активность в попытках избежать участия Италии в большой войне, то, охваченный ощущением фатальности происходящего, безучастно плелся в обозе германской политики. Итальянцы, апатично заявил он своему министру иностранных дел, уже являются германскими союзниками и не могут теперь уклониться от борьбы – это-де несовместимо с фашистской этикой.
Но перспектива большой войны пугала дуче куда больше, чем он готов был признать. В то время как итальянский посол в Берлине докладывал о все более агрессивных высказываниях в гитлеровском окружении, Муссолини провел два летних месяца в колебаниях между опасением быть втянутым в войну слишком рано и страхом «упустить свое» да еще при этом потерять лицо в глазах союзников и противников.
В начале августа 1939 года дуче все-таки решился «отыграть назад» и поставить фюрера перед фактом неготовности Италии к назревающей войне. Приехав в Зальцбург, Чиано безуспешно попытался убедить Риббентропа в том, что война с поляками не станет тем локальным военным походом, на который рассчитывают немцы, а приобретет общеевропейский масштаб. Гитлер не собирался отступать, но неожиданное известие о том, что ближайший союзник нацистского рейха «виляет хвостом», на некоторое время выбило нацистского лидера из равновесия. В личном послании к дуче фюрер объяснял необходимость военного разгрома Польши – это и стало поводом для очередного визита Чиано в Германию.
