— С Калашом и Депутатом мы потом пару раз пересекались. Первый — спустя сутки после стычки, на Янтаре. Они ожесточенно спорили о чём-то с Сахаровым. А я, знаешь ли, не люблю греть уши на чужих приватных беседах… — Сморщился Мут. — Что есть, то есть. В помещение вошел громко, чуть ли не с песней, оповещая присутствующих о своём появлении. Но кое-что я всё же невольно подслушал. Они обсуждали поступок Домры. Калаш говорил, что от перебежчика и крысы нечего ожидать в принципе, а Сахаров горячо опровергал его речи, убеждая друзей в честности намерений «своего племянника». Такие вот дела… А второй раз встретились мы в Баре «100 рентген». И Калаш со мной поздоровался, даже подмигнул. По всему было видно, что настроение у него отличное. Зато Бармен сидел — чернее тучи. И весь вечер буравил тяжелым, задумчивым взором спину Калашникова. Как будто в тайне надеялся, что это его убьёт, и некая проблема (а в этом я даже не сомневался) рассосется сама.
Я снова задумался. А Мут продолжил:
— С Крюком лично я не знаком, но вольные отзываются о нем, как о толковом сталкере. Эд давненько не попадался мне на глаза. И как будто бы даже залег на дно после этой истории. Домра — перебежчик со стороны военных — самая неоднозначная фигура в этой истории. У него есть личные счеты с Камрадом. Тема давняя, но о ней никто не болтает. Кому нужны лишние проблемы на свою задницу, когда в Зоне их и так дофига на каждом углу?
— Знаешь, — озвучил я, наконец, свои мысли. — Эда я видел всего несколько дней назад. Он согласился провести меня в Зону, я отдал ему деньги за снарягу, и он пропал, хотя, внешне выглядел весьма надёжным кандидатом. Теперь всё встаёт на свои места. Скорее всего, он тоже попал под раздачу.
— Пугает лишь то, — отозвался Мут, — что его наверняка видели в твоём обществе.
Я неопределённо пожал плечами. Сегодня был насыщенный день. Одни "Электры" чего стоят. Мы преодолели железнодорожную насыпь. Впереди нас ждали обед и отдых. Мы живы, дышим… И это главное — о плохом просто не оставалось сил думать…
Небо Зоны жестоко. Оно не даёт ни тепла, ни надежды, ни живительной влаги. И хотя тут постоянно льёт дождь, воды его мутны и ядовиты. Природа сполна даёт нам понять, что люди здесь лишние. Чужаки, случайно попавшие в иную реальность, где наши планы и действия не меняют действительность, а только дополняют её извращённую круговерть, растлевая, искажая нас, открывая самые немыслимые тайники человеческих душ.
Уже почти час мы с Мутом шагали к Свалке. Яркое весеннее солнце слепило глаза, и обманное впечатление безмятежности нарушали лишь живописные кучи мусора вдоль дороги, полуистлевшие остовы старых «Жигулей», да какой-то неясный шёпот, едва различимый в ветре, но леденящий и поглощающий всё живое, что ещё вчера переполняло душу, не давало отчаяться, загрустить, осознав свою неизбежную принадлежность к миру Зоны. В груди как будто застряла заноза, и теперь она росла, впитывала в себя влагу, разбухала и пускала корни всё глубже, рискуя превратиться в небольшое деревце…
— Что-то ты притих, — нарушил молчание Мут. — Тяжко?
— Да как-то не по себе. Ощущение, словно мы перешли незримый барьер. В Лагере новичков всё отзывалось иначе: солнце тёплое, ветер в траве играет… Ощущение как на даче летом — как будто ты сам себе творец и будешь жить вечно…
— Ага, пока не состаришься и не умрёшь… — хохотнул Мут.
— Очень смешно, — ухмыльнулся я. — «Вечно» — это я про бессмертие души… А сейчас мне кажется, будто существует в мире эдакая точка невозврата — место, где всё меркнет, и уходит за черту, где не будет больше движения и развития, жизни после смерти и всех этих штук, о которых нам рассказывали Церковь, родители и учителя… Понимаешь? И вроде, мы сейчас с тобой топчем Зону и сами приближаем себя к этой черте. Может быть ваш хвалёный Монолит — это и есть та самая точка, за которой больше ничего нет, как думаешь? Ни души, ни жизни, ни желаний… Только пустота.
